Безмятежность - Федор Шейд

московского холода и серости – меня так и подмывало ощутить на коже прикосновение южного солнца и смочить ноги в Средиземном море. Решающим фактором стали тревожные знаки, которые я каждый день видел вокруг. Что-то надвигалось – и хотя я не мог понять, что именно, само это ощущение не давало мне покоя.

После долгих и мучительных колебаний я принял решение ехать. Я надеялся, что моя командировка не продлится долго и никак не скажется на моем увлечении боксом; я думал, что по возвращению из Франции я вернусь и в свой зал. По крайней мере, в первом случае я оказался прав: с грехом пополам обустроившись в Грасе, я нашел боксерский зал и продолжил в нем тренировки – но он не был и наполовину так хорош, как тот, который я оставил в Москве. Хоть я и продолжал с перерывами обучаться боксу во Франции, перспектива вернуться домой отдалялась от меня, пока совсем не скрылась вдали.

Иногда я видел Динару – ее лицо нет-нет да мелькало где-то. Однажды, включив телевизор, я увидел ее выступление на чемпионате мира и совсем не удивился. Динара вела весь бой и отправила соперницу в нокаут в начале третьего раунда. Я от всей души порадовался за нее, но тем и кончилось.

А она тем временем становилась чемпионкой везде, где только можно. Динара несколько раз выиграла первенство Европы, потом стала победительницей чемпионата мира и вошла в женскую сборную по боксу. Вместе со сборной Динара попала на Олимпиаду. Она шла к золотой медали, пока в четвертьфинале не уступила решением судей спортсменке из Эквадора.

Я видел этот бой. Это был типичный бой Динары. К достижениям эквадорки можно отнести лишь то, что она выстояла до конца и не упала от ударов. В остальном доминирование Динары было очевидно каждому. Она, вне всякого сомнения, выиграла и должна была отправиться в полуфинал. Но победу отдали эквадорке. Та, к ее чести, опустила свою руку и подняла руку Динары при оглашении судейского решения. Однако это уже никого не волновало. Динара проиграла решением судей.

Не знаю, сломало это Динару или нет, но, споткнувшись раз, она уже не могла вернуться к прежнему темпу. У нее появились поражения, к которым она не привыкла. Вскоре Динара опять проиграла решением в бою, который практически полностью прошел под ее диктовку – и после этого уже не могла прийти в себя.

Более чем уверен, что Динара не сдалась и готовилась к следующим Играм, несмотря на поражения. Но выступить на Олимпиаде ей больше было не суждено. Вскоре Россию отстранили от участия, а спортсменам разрешили выступать под нейтральным флагом.

Нет нужды гадать, каких Динара придерживалась взглядов – я и так это знал. Она наверняка во всем слепо поддерживала своих, потому что они были своими, и даже не подозревала, что можно думать иначе. Вероятно, она повторяла то, что говорили другие – то, что, без сомнения, сказали бы те мужики, обсуждавшие после тренировок работу и зимнюю резину. К счастью, мне так и не довелось этого услышать от нее.

Достоверно я знаю одно: Динара отказалась от выступления под нейтральным флагом, проиграла еще пару боев дома и завершила карьеру.

Я уже и не помышлял о том, чтобы вернуться домой. Книга о поздних годах Бунина давно была написана, я преподавал на филологическом факультете и потихоньку наслаждался средиземноморской жизнью. Она идеально подходила для моих литературных исследований – и, что куда важнее, дарила бесценное ощущение безопасности. Я почти свыкся с новой жизнью, но иногда все равно вспоминал о старой. Мои русские друзья-эмигранты часто говорили, что их тянет обратно из-за удобств, оставшихся дома – бесплатной медстраховки, удобной доставки еды и тому подобного, что в России (в паре ее крупнейших городов, если быть точным) весьма развито. Я же никогда об этом не вспоминал. Меня не пугала новая жизнь и ее неудобства, которые, если говорить начистоту, казались пшиком по сравнению с тем, что могло ждать меня дома. Но прошлое, как бы пошло это ни звучало, не хотело отпускать меня – и иногда, когда я сидел на берегу моря и смотрел на солнце, в мои мысли врывались ветер и снег.

Все изменил случай.

Моя прабабка, милейшая женщина девяноста двух лет, основным смыслом жизни которой было последовательное доведение до белого каления всех, кто находится с ней рядом, внезапно отдала богу душу (честное слово, я был удивлен, потому что искренне полагал, что она переживет меня и всех родственников), запустив тем самым длинную цепочку нотариальных разбирательств между наследниками. Меня вызвали в Москву. Как раз истекал мой контракт, и я решил не продлевать его, чтобы приехать в Россию, не будучи скованным временем. Я думал, что прилечу в Москву, разберусь с делами, после чего с чистой совестью вернусь обратно, где меня будут ждать. Как я ошибался!

В глубине души я все понимал, еще когда самолет садился в Шереметьево. Я прилетел ночью. Стояла зима, шел снег. Я смотрел из иллюминатора на огромное темное полотно, испещренное точками фонарей и оранжевыми линиями магистралей, смотрел на метель за стеклом, на коричневое зимнее небо, в котором отражался ржавый свет ночного города. В тот момент я испытывал странные чувства. Мрачность от гнета, который навис надо мной после того, как я пересек границу, соседствовала с эйфорией от мысли, что совсем скоро я вдохну воздух, которым не дышал много лет. Я возвращался в родное антипространство, как кто-то метко заметил, – и оно больше не собиралось меня отпускать.

Тяжба затянулась, как я и предполагал. Передел имущества покойного всегда высвобождает в людях их худшие качества – смерть моей прабабки не была исключением. За то время, что я провел в Москве, ожидая разрешения всех конфликтов и наблюдая за противостоянием между разными ветвями моей большой семьи, мне позвонили из Франции и сообщили, что я попал под сокращения и лишился места. Мою визу отказались продлевать, и возвращаться мне было некуда. Я отреагировал стоически. Скоро мне предложили работу в Москве. Я нашел квартиру и приготовился остепениться.

Не помню, когда мысль вернуться в старый зал посетила меня. Поначалу мне было страшно туда идти. Но я все-таки собрался и пришел. Меня никто не узнал, и я не узнал никого. Люди, ходившие в зал, когда тренировался я, исчезли, а на их место пришли новые. Ушел и наш тренер. Говорили, что он поругался с руководством и переехал в другой город. Старая фотография Динары все еще висела на доске