Безмятежность - Федор Шейд

Мужики в раздевалках после тренировок обсуждали работу, переход на зимнюю резину, прошедшие выходные, новости и трудности семейной жизни. Среди них я всегда чувствовал себя спокойно. Хотя я чаще всего молчал, мне их разговоры нравились гораздо больше высоколобых споров литературоведов и ученых, которые окружали меня в то время и, чего греха таить, окружают до сих пор.

Фотография Динары висела на доске почета, там было написано, что у нее второй разряд. Я долго не мог решиться спросить ее об этом, потому что от природы я застенчивый человек. Мне хотелось узнать, за сколько боев ей дали второй разряд. Однажды мы сидели рядом с рингом, я отдыхал после тренировки и пил воду, а Динара бинтовала руки перед несколькими раундами на мешке. Я собирался с духом, а потом, насколько мог отстраненно, спросил ее: «Так значит, второй разряд, да?» И тут же с удивлением заметил, что Динара, всегда улыбчивая и немного кокетливая, помрачнела и отвернулась. Помолчав, она сказала: «Нет, первый. На доске ошибка». Я был обескуражен ее переменой настроения и спросил: «А за сколько боев дают первый разряд?» Динара поморщилась и сказала: «Восемь боев». Я удивился тому, что ей дали первый разряд за восемь боев, потому что мне казалось, что это невозможно, о чем я ей и сказал, на что Динара бросила: «Соперницы были сильно выше классом», и, больше на меня не глядя, ушла колотить тяжелый черный мешок. После этого мы с ней несколько недель не разговаривали (меня это удручало), потом Динара уехала на очередные сборы, а когда вернулась, то как ни в чем ни бывало в своей смешливой манере сказала мне: «Здравствуйте!»

В то время в жизнь Динары еще не вмещались подлости мира спорта. Она еще ничего не знала о хитросплетениях правил боксерских федераций, о подкупах судей и несправедливых судейских решениях. Пока что она лишь подавала надежды и вырубала других юниорок на городских соревнованиях.

От меня, разумеется, не могло укрыться, что многим она нравилась – и не всегда платонически. Динара была миниатюрной девушкой, и, хоть в ней временами проглядывало что-то мужское – это было особенно видно, когда она бегала – она все равно обладала особенным шармом и многим казалась красивой. Например, в зал тогда ходил один татарин, мне он всегда напоминал кочевника, он бы мог сыграть в кино молодого Чингисхана. Мы с ним иногда переговаривались, но за все время я почему-то так и не узнал его имени; он был еще более замкнутый, чем я. Однако для Динары он был не прочь сделать исключение и сам пытался заговорить с ней. Я часто наблюдал, как, стоя у ринга, он, предельно сосредоточившись, что-то говорит ей, а она заливается своим смехом, прищурив глаза, и даже не слушает его, отвечая что-то наподобие «Ну что вы такое говорите…» Он, опуская глаза и, сжав губы, как бы говоря всем своим видом: «Ну что ж. Не получилось – значит, не получилось…», отходит от нее. Был еще один коротко стриженный парень с мрачным лицом и грустными глазами, под два метра ростом, с широченными плечами (про себя я называл его Перекладиной) и большими бицепсами – если бы я встретил такого на ринге, я бы, наверно, упал в обморок от страха. Но и этот мрачный убийца, по иронии судьбы, делался робким, когда подходил к Динаре и пытался заговорить с ней. Она не давала ему поблажек: ответом на все его заходы был смех и неизменное «вы». И Перекладина, потупившись, отходил, а Динара сидела у ринга и делала домашние задания перед тренировкой.

Я не был исключением. Хоть мы и здоровались с ней по-особенному, но так и не нашли общий язык, а может быть, мы просто не успели его найти. Динара была, вне всякого сомнения, вундеркиндом от мира бокса и ловила на лету то, что остальным приходилось постигать путем долгих тренировок. Скоро ей не было равных среди других боксеров клуба. Даже взрослые тяжеловесы-мужчины проигрывали ей. Они просто не могли угнаться за Динарой, которая мельтешила в ринге и каждую секунду боя оказывалась именно там, где ей и нужно было быть, и наносила своими маленькими руками серии ударов, за которыми не мог угнаться человеческий глаз. «Да у нее скорость выше, чем у Майка Тайсона!» – удивленно сказал один бывший агент по недвижимости, недавно пришедший в зал и, судя по всему, считавший себя знатоком бокса.

Наш тренер, как мне теперь кажется, очень любил Динару и по-настоящему привязался к ней за те несколько лет, что она провела в зале. Но он понимал, что ей придется идти дальше. Рано или поздно это должно произойти, и наш тренер прекрасно это знал. Мне кажется, он все знал с самого первого дня, когда она, пятнадцатилетняя девочка, впервые пришла в зал – он был хорошим тренером и, наверное, сразу разглядел ее талант.

Динару нужно было готовить к состязаниям, куда более важным, чем городские первенства и областные чемпионаты, которые она без труда выигрывала, а этого он ей дать не мог. Ей сменили тренера, и она перешла в другой клуб. Первые месяцы она все равно прибегала в наш зал в свободное время, тренировалась с нами и проведывала тренера, который сквозь улыбку ругал ее за то, что она тратит время впустую. Она даже организовала сбор денег, чтобы купить ему подарок на день рождения («Вы сбросьте, сколько не жалко», – сказала она мне, когда я спросил о сумме пожертвования). Воображения на подарок ей не хватило, и она, собрав весьма внушительную сумму, просто всучила ему конверт с деньгами, чем, впрочем, растрогала его до слез.

Но с течением времени она приходила все реже и реже, и никто не мог обвинить ее в этом: под руководством нового тренера Динара, тренируясь до потери пульса, делала огромные успехи. Разве могло у нее хватать времени на что-то помимо чемпионского пути? Она стала профессиональной спортсменкой, ее готовили к мировым и континентальным чемпионатам, и я, к счастью, так никогда и не испытавший жизни спортсмена, все-таки предполагаю, что она перестала приходить не из черствости или равнодушия – у нее просто не оставалось для этого сил.

Через несколько месяцев после ее ухода мне тоже пришлось покинуть зал. Мне предложили работу в Грасе, на южном побережье Франции. Это неплохо соотносилось с моими академическими интересами: диссертация о Бунине потихоньку превращалась во вполне масштабное исследование и даже рисковала однажды стать книгой. Кроме того, я устал от