Дома оставались жёны. Книга первая - Тамара Ивановна Леонова

— Вот это можно срубить, вот это… — донесся до нее голос Ванюшки.

Добравшись до деревьев, которые он указывал, Женя повеселела. Это были нетолстые высокие осинки. Ваня разгреб вокруг них снег.

— Пеньки-то пониже надо оставлять. Ругается лесник, когда высоко рубят.

«Вот живешь и не знаешь столько вещей», — подумала Женя. Ей почему-то представлялось, что лес — это просто уголок природы, где каждый может делать все, что хочет. Оказывается, это тоже большое хозяйство, за которым наблюдает чей-то рачительный глаз. Затянув потуже платок, она спрятала концы его в куртку, чтобы не мешали, и решительно взялась за ножовку, сообразив, что сухое дерево легче спилить.

Допилив до половины, она выпрямилась и перевела дыхание. Да… Однако… Интересно, сколько можно уложить на сани таких деревьев? Она опять принялась за работу. Подошел Ваня, они вдвоем раскачали дерево и оно сломилось с сухим треском. Падая, оно цеплялось ветвями за соседние деревья и кусты, обрушивая вниз целый снегопад, Ваня приподнял конец ствола, обхватил рукой и поволок. Было тяжело, он тащил дерево рывками, ныряя в глубоком снегу.

— Подожди, я сама, — крикнула Женя. Она бросила ножовку и поспешила к нему на помощь.

— Ух, как тяжело! — не выдержала Женя, когда они выволокли дерево на дорогу.

— Известно, тяжело, — запыхавшись сказал Ванюшка.

— Сколько нужно таких, чтобы был целый воз? — спросила Женя.

— Таких-то? Штук пятнадцать — двадцать. Небось, запаришься.

Женя вздохнула и тревожно поморгала глазами. Сможет ли она напилить этот воз? Раз надо — так надо. Стоит только захотеть, и все можно сделать, хоть через силу, а сделать. Не гнать же порожнем с таким трудом выпрошенную лошадь.

На шестом дереве ей показалось, что она вывихнула руку. Рука в кисти так болела, что она потихоньку охнула и опустила ножовку. Помотала рукой в воздухе, осторожно повертела в разные стороны. Нет, все в порядке. Только чертовски болит.

Взялась за топор. Конечно же топором легче! Нужно было ей пилить, чтобы испортить руку? Десятое дерево, тюкала чуть не плача от усталости, яростно замахиваясь топором, и, как настоящий дровосек, «гахала», вонзая его в древесину.

Снег, набившийся в валенки, растаял, чулки и тонкие портяночки отсырели, но ногам было даже жарко.

Бросив топор, Женя опять взялась за ножовку, уже не обращая внимания на боль в руке, лишь бы сменить одни движения другими.

Женя не изменяла себе. Что из того, что это только воз дров, за которым ей даже не обязательно было ехать? Для кого-то другого, это просто воз дров, а для нее — еще какая-то ступенька, которую она может преодолеть, тем более, что это оказалось так тяжело. И она карабкалась на эту ступеньку упрямо, настойчиво, вся красная, с выбившимися волнистыми белокурыми волосами, уже почти не думая о дровах для детсада, а только следя уставшими глазами за кучей сушняка, сваленного на дороге. Потом они обрубали ветки и укладывали стволы в сани.

Воз получился большой, укладистый и было приятно обойти его со всех сторон и похлопать руками по шершавой коре лесин.

С наслаждением, никогда раньше не испытанным, Женя бросила на снег тулуп и повалилась на него. Все тело, казалось, онемело от усталости. Не верилось, что можно подняться и сделать несколько шагов.

— Нужно ехать. Солнышко-то уже вон где, — сказал Ваня, уплетая огромную краюху хлеба.

Первые три километра ехали на возу. Лошадь шла очень медленно. Косые лучи солнца, клонившегося к закату, уже почти не грели, и мороз полновластным хозяином распоряжался в степи. Женя коченела. Тулуп давил плечи, но, казалось, совершенно не грел. Ноги леденели. В то же время не хотелось даже двинуть пальцем, из боязни, что станет еще холоднее. Ванюшка крякнул, втянул в себя воздух, будто собираясь прыгнуть в воду, решительно сбросил отцов кожух и пошел рядом с санями. Рывком, стряхнув с себя оцепенелость, Женя последовала его примеру. Раз-два. Снять тулуп и прямо в пасть морозу. Бр-р-р…

В пятки, острой иглой, вонзилась боль, ноги с трудом повиновались. Итти, итти и итти, пока победишь мороз, пока не почувствуешь, как загораются щеки…

Они шли. Ступали будто деревянными, негнувшимися ногами. Шуршали полозья саней, мели дорогу верхушки двух длинных осинок.

Приехали они уже в сумерки. Проезжая мимо своих ворот, Женя увидела Лену.

— Женя! Вот намучилась, наверное? Ого, сколько дров! Подожди… — крикнула Лена. — Слушай, я возьму вот это бревнышко. У нас холодно.

— Ну вот еще, — сказала Женя, которой не хотелось разорять такой красивый воз. — Выгрузим, тогда возьмешь у Марьи.

Было время, когда характер Егора Васильевича вполне подходил к обстановке. Егор Васильевич Вешнев вступил в партию после проведения сплошной коллективизации и был первым председателем колхоза в Михайловском. Вот тогда ему было где развернуться! Сам большой — сам маленький. Дело новое, никто своих обязанностей еще точно не знает, всех нужно инструктировать, учить, хотя и сам еще плохо представляешь, что к чему. Егор Васильевич не растерялся. Ездил в район, беседовал с опытными людьми, почитывал книжки, газеты. Он завоевал общее уважение в деревне: «Егор Васильич сказал. Егор Васильевич наказал. Егор Васильевич велел». Его мнение было решающим.

Колхоз рос. Росли вместе с колхозом и люди. Но Егор Васильевич в азарте работы этого не замечал и попрежнему держал в своих руках все нити хозяйства. Было в нем и семячко честолюбия, которое, получая обильную пищу, дало росток и с годами пустило довольно крепкие корни. Когда колхоз прочно стал на ноги, Егор Васильевич настолько уверовал в свой авторитет, что счел излишним что-либо менять в раз установленных им порядках. Он решил, что знает достаточно, линия партии ему известна, и считал своим долгом во всем и везде учить других. Газеты он стал читать неохотно. Он подумывал покровительственно, с легкой усмешечкой: «Пишут! Писать-то легко. Попробовали бы поработать».

Закончив в свое время четырехклассное сельское училище, он научился читать, писать и считать. Из этих наук был привержен больше к арифметике. Райком партии посылал его на курсы председателей колхозов, но Егор Васильевич сослался на нездоровье и не поехал. Про себя же посмеялся, что его, потомственного хлебороба, хотят учить на курсах, как сеять пшеницу.

Однако, жизнь шла вперед, наука все больше вторгалась в сельскохозяйственные дела, иными становились методы работы, и скоро стало очевидным, что Егору Васильевичу не под силу справляться с переросшим его детищем. Он затоптался на месте. Тогда его убедили, что работа уполномоченного по