Песочный человек - Маша Ван

Я замираю, перестаю возиться с манжетой и поднимаю голову в ту сторону, откуда доносится голос.

– Раньше? – Во мне разрастается паника. – Насколько раньше?

– Может, через пару дней, – безразлично говорит он.

Холодный пот скапливается на лбу и на спине. Я чувствую его между лопаток, вся моя рубашка мокрая от одной только его фразы.

– Я думал, что… – не знаю, что именно хочу сказать. Меня должно это обрадовать, вот только я ни хрена не счастлив.

– Какие-то проблемы, Уильям? – уточняет он.

Если честно, я уже начал сомневаться.

Понимаю, что недолгое знакомство с девушкой, с которой вы совсем скоро расстанетесь навсегда, очень слабый аргумент, но для меня эти несколько дней, что мы провели с Эммой, были наполнены событиями гораздо больше, чем последние полтора года.

Но у меня не будет будущего, если я останусь слепым. Я не должен себя обманывать. Днем раньше, днем позже – это все равно ничего уже не изменит. Вот только как справиться с дрожью в пальцах.

– Нет, – отвечаю коротко, чтобы голос не сорвался. – Никаких.

– Хорошо, тогда… – тянет он и хлопает меня по плечу. – На сегодня мы закончили, я провожу вас.

Я послушно поднимаюсь, хотя совсем не чувствую ног, выхожу вслед за ним.

Джонас напевает себе под нос, пока мы спускаемся по лестнице. На первом этаже он передает меня в руки Мии и переговаривается о чем-то со старшей медсестрой, звенит связкой ключей.

– Он уезжает? – спрашиваю, когда Мия увлекает меня дальше по коридору.

– Похоже на то. Доктор Джонас сказал, что у него есть какие-то дела неподалеку.

Я прислушиваюсь к шорохам и звукам. Определяю, что в коридоре мы одни.

– У меня есть к тебе просьба, – шепотом говорю я, остановившись. Мия внимательно слушает. – Я хочу позвонить матери, – склоняюсь к ней ближе. – Сейчас.

– Мне это не нравится, Уильям, – отвечает она опасливо.

– Я не собираюсь срывать операцию, не переживай, я просто… – задумываюсь на мгновение и сам не знаю, что тут сказать. О чем я буду с ней говорить, как объясню свой неожиданный звонок? – Я просто хочу услышать ее голос, – выпаливаю первое, что приходит на ум, и это оказывается чистой правдой.

Она молчит, наверное, прикидывает, насколько сильно ей влетит, если кто-то нас засечет. Телефон, по которому можно связаться с внешним миром, здесь есть только в кабинете Джонаса, и пользоваться им разрешено в строго отведенные дни.

– Ох, ты когда-нибудь доведешь меня до выговора, – протестует она, но все же берет меня под руку. – Пойдем.

Мы добираемся до моей палаты, где она меня и оставляет.

– Сиди тут, а я выясню, что к чему.

В ожидании проходят долгие минуты, а я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме мыслей, которые пытаются меня оглушить.

Два дня. Даже не четыре.

Но он сказал, что это не точно, так что я смогу рассчитывать на небольшую отсрочку.

Спрашивать разрешения у Джонаса было бы чистой глупостью. Он не позволил бы мне позвонить матери, опасаясь, что я могу сорвать его эксперимент, а говорить при нем я бы не стал.

Разумеется, я не собираюсь сообщать маме об операции. Мне было бы легче, знай о ней еще кто-нибудь, кроме Джонаса и Мии, но я не хочу, чтобы она переживала.

Я вытираю вспотевшие ладони о брюки. Надеюсь, что у Мии получится, ведь вряд ли мне еще выпадет такой случай – Джонас ошивается в своем кабинете, кажется, круглыми сутками.

Я немного успокаиваюсь, думаю, что смогу справиться с этим разговором, пока Мия не открывает дверь.

– Он уехал, – шипит она, будто бы в моей палате есть еще кто-то, кто смог бы нас подслушать. – Только скорее, Уильям. Мне так влетит, если кто-то узнает.

Я хватаю свою трость. В голове все тот же сумбур.

Мы добираемся до кабинета Джонаса какими-то окольными путями – не помню, сколько лестниц и поворотов по дороге в его кабинет.

Мия заводит меня внутрь, как и всегда, отодвигает стул, набирает номер и прикрывает за собой дверь, не забыв напомнить, чтобы я поторапливался.

Мое сердце громко стучит в груди. Я прикладываю трубку к уху, слушаю гудок за гудком. Отчаянно ищу тему для беседы, чтобы не вызвать лишних подозрений.

Я понятия не имею, о чем буду говорить с ней, а так нельзя. Если она заметит что-то неладное, станет нервничать, выспрашивать, и я точно сдамся.

На том конце провода поднимают трубку. Мое горло сковывает, я не могу выговорить ни слова, когда слышу ее голос.

– Уильям? – зовет мама. – Это ты?

Не знаю, каким образом она сразу же это поняла. Но теперь бросить трубку или списать все на ошибку в номере не удастся.

– Уильям? – повторяет она снова и снова. Мои глаза делаются влажными.

В голову лезет одна чушь. Что я могу сказать матери, чтобы она не сильно переживала о смерти собственного сына, если что-то пойдет не так?

– Привет, мама, – отвечаю хрипло и тут же замолкаю, чтобы не сорваться на плач.

– Что-то случилось? Ты в порядке? Я ждала твоего звонка через неделю. Ты… ты меня слышишь?

Я зажимаю трубку рукой. Собирался подбодрить ее, но не могу подобрать подходящих слов.

– Да-да, я в порядке, мама, – отвечаю, немного успокоившись. – Все хорошо. Просто соскучился.

Она замолкает ненадолго. Похоже, ищет в моих словах двойное дно. Я никогда не мог ее обмануть. На что я вообще надеялся, затеяв этот звонок?

– У тебя странный голос, Уильям, – говорит она. – Он что, опять начал свои процедуры? Это снова инсулинотерапия? Они не лечат тебя, а мучают!

– Все хорошо, мама. Здесь все относятся ко мне хорошо, – уверяю я.

– Я узнавала о клинике в Швейцарии, – вновь заводит старую пластинку она. – Если у доктора Джонаса не выйдет, ничего страшного. Мы можем попробовать еще раз. Обратиться к другим врачам. Они почти согласились принять тебя, нужно только…

– Мы это уже обсуждали, – отвечаю устало и тру виски, потому что голова вновь начинает раскалываться. – Я… не думаю, что смогу пройти через все это снова.

До Джонаса были и другие врачи, каждый со своим методом лечения. И абсолютно неважно, что ни один из их способов не помог, дело вовсе не в этом. Я устал надеяться – оказывается, это сильно изматывает.

– Уильям, – огорченно выдыхает мама. Я расстроил ее, как и всегда. – Ты не должен опускать руки. Так нельзя. Нужно верить в лучшее.

Я с силой зажмуриваю глаза, нижняя губа дрожит. Я не могу издать ни звука, потому что