Дива - Дэйзи Гудвин

Ари вскочил и начал рыться в шкафчиках в поисках брики – греческого варианта турки, – а затем приступил к ритуалу приготовления кофе по-гречески. Чуть высунув язык, он старательно отмерил нужное количество порошка. Пока напиток подходил, он достал из ящика коробку и выложил на тарелку немного сладостей.

Разливая кофе, он сказал:

– Эта брики была единственной вещью, которую мне удалось увезти с собой из Смирны. – Он постучал по помятой меди. – Мы вместе прошли через огонь. – Он поставил кофейник на стол. – Я держал ее в руках, когда узнал, что турки убили моих дядюшек.

Мария перекрестилась и собиралась что-то сказать, но Онассис продолжил:

– Знаю, я предвзят, но, по-моему, в ней получается лучший в мире кофе.

Он пододвинул Марии одну из миниатюрных чашек.

Она сделала глоток и кивнула.

Онассис взял с тарелки засахаренный лукум.

– Попробуй с этим. Контраст между горечью кофе и тающей сладостью – это очень…

– По-гречески? – закончила Мария.

– Именно так.

Он положил конфету в рот и начал жевать, а затем медленно облизал запачканные сахаром пальцы.

– Но, – сказал он, – это нужно есть осторожно.

Мария с серьезным видом взяла кусочек, положила в рот и, подражая Онассису, слизнула излишки сахара с кончиков пальцев.

– Очень осторожно, – ответила она.

– Оно того стоит, правда? – спросил Онассис.

– Да, – ответила Мария.

Мгновение они молча смотрели друг другу в глаза.

– Это брики моей матери, – произнес Онассис.

– Она… Она погибла во время резни? – запинаясь, проговорила Мария.

– Нет, она умерла от рака, когда мне было девять. Меня воспитала бабушка. Она заботилась обо мне и моих сестрах, пока не пришли турки. – Его лицо потемнело. – Это было ужасное время, Мария. Оно до сих пор снится мне в кошмарах.

Мария перекрестилась и сочувственно коснулась его руки.

– Сколько тебе было?

– Пятнадцать. Я готовился к экзаменам, когда они ворвались в город. Внезапно все, к чему я привык, исчезло.

Мария сочувственно кивнула:

– Я догадываюсь, каково это. Мать привезла меня обратно в Афины из Штатов, когда мне было тринадцать. Я была маленькой американкой, почти не говорила по-гречески и не хотела расставаться с отцом. Но она подумала, что мне лучше учиться пению в Афинах. Это чепуха – я могла бы поступить в Джульярд, одну из лучших консерваторий в мире. Но мама хотела держать все под контролем, а в Америке она этого сделать не могла, потому что не говорила по-английски. И мы переехали на родину в тридцать седьмом году.

– Не самое лучшее время, – заметил Онассис.

– Хуже и быть не могло, – горько усмехнулась Мария. – Мы многое пережили: нашествие немцев, гражданскую войну, – но хуже всего было то, что матери не было до меня никакого дела, ее волновал лишь мой голос. Я все время думала, что, если стану знаменитой, она полюбит меня так же сильно, как сестру. Однажды, через неделю после того, как мне стукнуло тридцать, я вдруг поняла: что бы я ни делала, этого всегда будет недостаточно.

Ее глаза заблестели от слез. Они всегда наворачивались, когда она думала о матери.

– С тех пор я с ней не разговаривала.

Онассис коснулся ее руки, не отводя взгляда.

– Нам обоим пришлось нелегко, и тебе, и мне. Отчасти поэтому ты так мне интересна.

Мария собиралась ответить, когда услышала шаги. Оглянувшись, она увидела мужа. Он стоял позади них в халате и моргал, как совенок. Мария встала, отодвигаясь от Онассиса.

Тита посмотрела на нее с укором:

– Я тебя повсюду искал. Куда подевались мои таблетки от морской болезни?

– Но на море полный штиль, – с удивлением заметил Онассис.

Мария вздохнула и взяла Титу за руку.

– Бедный Баттиста не рожден для жизни под парусом. Он чувствует малейшие колебания волн.

Онассис пристально посмотрел на нее.

– Что ж, будем надеяться, что нас не занесет в неспокойные воды, – многозначительно ухмыльнулся он.

* * *

Позже Мария лежала в темноте и прокручивала в голове встречу с Онассисом. Она чувствовала, что скоро что-то произойдет. Но что именно и насколько сильно ей этого хочется? Было странно находиться рядом с мужчиной с такой же несгибаемой волей, как у нее – если не больше, – и она не была уверена, что ей это нравится. Мария вспомнила его улыбку, когда он уронил колье в море, и вздрогнула.

IV

Рано утром яхта встала на якорь в бухте Портофино. Тина собиралась показать гостям город, а Ари остался развлекать Черчилля.

Тина, три леди из семейства Черчилль и Монтегю Брауны уже стояли на палубе. Клемми Черчилль многозначительно посмотрела на часы. Заметив это, Тина подозвала одного из членов экипажа:

– Ставрос, передай, пожалуйста, мадам Каллас, что мы уже готовы.

Услышав стук в дверь, Мария оглядела свою пляжную пижаму в мелкий цветочек и засомневалась в уместности выбранного наряда. Но времени переодеваться не было, поэтому она схватила солнцезащитные очки и соломенную сумку, которая, по словам Алена, подходила для вылазок в порт, и поспешила присоединиться к остальным.

Увидев собравшуюся на палубе компанию, Мария поняла, что совершила ошибку. На Тине были тельняшка и бриджи, остальные женщины были одеты в хлопчатобумажные платья-рубашки пастельных тонов, за исключением шестнадцатилетней Селии, которая предпочла шорты. В яркой пижаме Мария чувствовала себя экзотической гостьей, вторгшейся в строгий английский сад. Тина слегка моргнула, женщины семейства Черчилль незаметно переглянулись – они тоже заметили ее оплошность. Но пути назад не было, поэтому она вскинула голову и направилась к остальным, как Норма, идущая на погребальный костер.

Когда тендер приблизился к порту, Тина заметила небольшую толпу на мощеном причале.

– Как же это надоело. Похоже, нас опять встречают.

Мария увидела на берегу толпу папарацци. Матросу, который спрыгнул на берег, чтобы привязать лодку, пришлось их расталкивать.

– Я пойду первой. Может, получив мои снимки, они оставят вас в покое, – сказала Мария, поднимаясь с места.

Когда она ступила на причал, раздались крики:

– Сюда, мадам Каллас.

– Улыбнитесь, Мария.

Она остановилась и немного попозировала, а затем кто-то спросил:

– Вы бросили пение, мадам Каллас?

Мария обернулась и рассерженно бросила:

– Оставьте меня в покое. Я в отпуске, разве не понятно?

Леди Черчилль, придерживающаяся принципа «никогда не жалуйся, ничего не объясняй», была явно шокирована этой вспышкой гнева, но ей пришлось признать, что репортеры отступили под натиском примадонны.

Мария тяжело вздохнула:

– Они – мое проклятие. Уверена, вы меня понимаете, леди Черчилль.

Та уклончиво кивнула.

Тина и Мария шли впереди по узкой кривой улочке мимо вереницы магазинчиков, торгующих кружевами и дорогими безделушками для туристов, которые с конца позапрошлого