Дива - Дэйзи Гудвин

то упустит возможность, которую олицетворял собой Онассис. Или же она могла бы вернуться в Милан, приступить к репетициям и отдаться своему таланту – тирану, который так долго управлял ею.

Или же остаться на борту и в первый раз в жизни поцеловать мужчину, от которого у нее появлялись мурашки каждый раз, когда он к ней прикасался. Она не осмеливалась зайти в мечтах дальше поцелуя, и все же его волосатая грудь не давала ей покоя. Она слишком долго не видела тела другого мужчины. Прошло так много времени с тех пор, как она в последний раз раздевалась перед кем-то, кроме равнодушного Менегини. Она прикусила губу, представив себя обнаженной перед Онассисом, и содрогнулась от желания. До ее именин оставалась неделя – неделя, чтобы отдаться чувствам, неделя, чтобы притвориться, что есть только здесь и сейчас. Неделя на то, чтобы просто прожигать жизнь.

VI

«Кристина» шла мимо греческих островов через пролив Дарданеллы к турецкому Измиру (бывшей Смирне), где Онассис родился и жил до шестнадцати лет.

В тот вечер он рассказал историю о том, как турки устроили массовую резню греков в Смирне в 1922 году.

– В те дни город населяли греки, армяне, турки и евреи. Мой отец Сократ был торговцем и поддерживал дружеские отношения с турецкой общиной. Моя бабушка Гефсимана говорила только по-турецки – ее предки издавна жили в этих местах. Даже ее Библия была на турецком. В то время в Смирне жило больше греков, чем в Афинах.

Но греческая армия начала активные действия в Малой Азии, и мой отец услышал от американского консула, что турки планируют нанести ответный удар и напасть на Смирну. Он отправил всех женщин – мою мачеху и сестер – на Лесбос с золотыми соверенами, зашитыми в нижнее белье.

Онассис оглядел сидящих за столом. Все внимательно слушали, кроме Тины, которая рассеянно смотрела на море, как будто давно знала эту историю.

– На следующий день прибыла турецкая кавалерия. Они заставили мужчин встать на колени на площади, а сами взяли ятаганы и начали делать вот так. – Онассис резко махнул рукой, и Мария вздрогнула.

– Я отлучился по делам отца и уже собирался возвращаться домой, когда увидел, как толпа мусульман ворвалась в собор и набросилась на митрополита Хризостома. Они выкололи ему глаза, а затем отрезали нос и уши и отрубили руки.

Аристо опустил взгляд на свои ладони.

Последовала пауза, и Тина запротестовала:

– Довольно Аристо. Уже поздно. Прибереги ужасные подробности на завтра. Ты же не хочешь, чтобы все мы мучились от ночных кошмаров.

Онассис поднял голову и взглянул на нее исподлобья. В его карих глазах стояли слезы.

– Пожалуй, ты права, Тина. Я слишком долго жил с этим ужасом и порой забываю, как страшно это звучит. Никогда не смогу забыть, как Божьего человека разрезают на куски.

За столом воцарилось молчание, а затем Мария спросила:

– Что случилось с твоим отцом?

– Турки увезли его в лагерь. Но ему повезло больше, чем моим дядям. Их казнили на главной площади, а тетя Мария с мужем и маленькой дочкой укрылись в церкви, которую потом подожгли турецкие солдаты.

Он на мгновение замолчал, окинув взглядом море, а затем продолжил:

– Мне удалось убедить солдат, что я слишком молод, чтобы воевать, и мне было позволено остаться в захваченном ими доме. Они терпели меня, потому что я доставал для них сигары и алкоголь. – Онассис посмотрел на Марию. – Жизнь показала мне, что ты нравишься людям, если можешь быть им полезен.

Тина зевнула.

– Прямо сейчас ты понравишься всем намного больше, Ари, если отпустишь нас спать.

VII

Когда тендер причалил к берегу, Онассис выглядел непривычно смущенным.

– Я в первый раз вернулся в Смирну с тех пор, как уехал в тысяча девятьсот двадцать втором году, – проговорил он.

Их уже ждали машины. Онассис сел вместе с Черчиллями в первую, а Тина с Марией и Монтегю Браун – во вторую. Экскурсия началась с белого здания с колоннадой – школы Онассиса.

– Я не отличался прилежанием, но был самым популярным учеником в классе, потому что у меня всегда были сигареты.

Черчилль помахал сигарой.

– Ты всегда был с табаком на дружеской ноге, мой дорогой мальчик.

Из школы они отправились в дом, где вырос Онассис. Белая краска выцвела, зеленые ставни были сорваны с петель. Но на створе железных ворот все еще виднелись инициалы Сократа Онассиса.

Аристо выскочил из машины – ему не терпелось взглянуть на свой старый дом, – но, увидев монограмму отца, он остановился и замолчал. Мария заметила, как его лицо исказилось от боли, когда он провел пальцами по греческим буквам – «сигма» и «омега».

Тина, одетая в полосатый розовый сарафан без бретелей, дополненный белыми лодочками и бантом в светлых волосах, ошеломленно огляделась по сторонам.

– Надо же, какой маленький домик. Я думала, твой отец был преуспевающим торговцем, Аристо?

Онассис проигнорировал ее реплику и толкнул калитку, но она оказалась заперта. Он повернулся и посмотрел на гавань.

– Я играл здесь каждый вечер. Мой отец с друзьями курил кальян, а мы носились вверх и вниз по этим ступенькам, притворяясь, что…

Он остановился, и Марии показалось, что в его глазах заблестели слезы.

Черчилль, должно быть, тоже это заметил. Он положил руку на плечо друга и сказал:

– Жаль, что я никогда не встречался с господином Онассисом-старшим, но поверь старику, он бы чертовски гордился тобой.

Онассис вытер глаза тыльной стороной ладони и улыбнулся Черчиллю.

– Он был бы очень рад, что я приехал сюда в такой именитой компании.

Говоря это, Онассис смотрел на Черчилля, но Марии показалось, что на секунду он перевел взгляд на нее.

Ей так хотелось подбежать к нему и поцелуями осушить слезы. Печаль внезапно сделала его настоящим: из хозяина волшебного королевства, который мог получить все по щелчку пальцев, он превратился в человека, жаждущего утешения.

– Здесь было так красиво. В саду рос гранат и много-много фиговых деревьев. Бабушка говорила, что в целом свете не было инжира слаще нашего.

Он направился обратно к машине, остальные последовали за ним.

Мария догнала Аристо.

– Что случилось с бабушкой? Она спаслась?

Онассис повернулся к ней, его глаза потемнели.

– Она отказалась уезжать с моими сестрами, но, когда начались пожары, отец уговорил ее сесть на корабль, отправляющийся в Грецию. Экипаж был турецким. Они увидели, что у нее есть деньги, и попытались отнять их. Моя haj neh была не из робкого десятка – она изо всех сил сопротивлялась, но у