Дива - Дэйзи Гудвин

Тина, слушавшая этот разговор с едва скрываемым раздражением, всплеснула руками.

– Я тоже гречанка, как и вы оба, но у меня не возникает желания запихнуть кого-нибудь в мешок или столкнуть с обрыва. Не используйте это как оправдание своей кровожадности.

Онассис рассмеялся:

– Тина, ты никогда не проводила в Греции больше пяти минут, тебе не нравится греческая кухня, и ты говоришь по-гречески с английским акцентом.

Тина вспыхнула, но затем взяла себя в руки.

– Зато когда я говорю по-английски, люди думают, что у меня греческий акцент, а если я перехожу на французский, мой акцент становится итальянским. Похоже, я никогда и нигде не смогу чувствовать себя как дома.

* * *

В то утро Онассис возил Марию и Черчиллей по Стамбулу в фиате с открытым верхом, который он держал на борту для туристических прогулок. Когда они выезжали, их не поджидали репортеры, но у собора Святой Софии уже начали собираться фотографы. Мария вздохнула и приготовилась улыбаться и позировать, но Онассис проигнорировал камеры и быстро завел компанию внутрь.

Они стояли посреди огромного помещения, которое когда-то было церковью, затем мечетью, а теперь стало музеем. Мария поразилась тому, как звук шагов эхом разносился по похожему на пещеру залу, и на мгновение задумалась, каково было бы петь в этом месте.

Она достала из сумки очки, чтобы получше рассмотреть купол. Онассис коснулся ее локтя. Когда она обернулась, он на мгновение замер от удивления.

– Никогда не видел тебя в очках.

Мария тут же поняла, что ему не по душе этот аксессуар.

– Я без них почти ничего не вижу.

– Тогда позволь мне быть твоим проводником.

Мария сняла очки и положила их обратно в сумку.

* * *

После собора Святой Софии Онассис отвез их обратно на яхту, чтобы переодеться перед встречей с патриархом.

Мария надела черное льняное платье и накинула на голову черную кружевную мантилью, купленную в Портофино. Она почувствовала себя Тоской, идущей в церковь навестить возлюбленного. Мария перевела дыхание: она так долго ждала этого момента – все равно что выйти на сцену и впервые спеть новую партию.

Вошедший Менегини увидел, как она закрывает лицо мантильей, – его жена снова готовилась к «выступлению».

– Как ты себя чувствуешь?

Утром Менегини было плохо, и он не поехал на экскурсию по Стамбулу.

– Намного лучше. Пока тебя не было, я сделал несколько телефонных звонков. Театр в Сан-Франциско приглашает тебя исполнить «Норму», а Ковент-Гарден – «Тоску». Deutsche Grammophon торопит с записью студийного сборника оперных арий. Утро удалось на славу!

Мария обернулась:

– Надеюсь, ты не давал твердых обещаний, Тита.

– Я подтвердил дату записи – они хотят сделать это как можно скорее, чтобы выпустить пластинку к Рождеству.

– Мне не хочется записывать арии.

Менегини встревожился:

– Почему? Сейчас все это делают, такие пластинки очень хорошо продаются. У тебя такой широкий репертуар, ты с легкостью подготовишь восемь-десять арий.

Мария уставилась на него так, словно он дремал в заднем ряду партера.

– Я не такая, как все, мне не хочется потакать публике, которой лень слушать целую оперу.

Менегини вздохнул:

– Но это крупная звукозаписывающая компания – они лучшие. Я пообещал им, что ты с радостью согласишься.

– Тогда тебе придется извиниться и сказать, что ты совершил ошибку.

Мария подхватила сумочку и направилась к выходу. Менегини последовал за ней.

Мария почувствовала его у себя за спиной на лестнице и прошипела по-итальянски:

– Что ты делаешь?

– Иду с тобой. Эта встреча очень важна для тебя, и я хотел быть рядом.

– Но ты не поймешь ни слова!

Менегини печально улыбнулся:

– Я давно к этому привык.

Группа, пришедшая на встречу с патриархом, состояла из Марии и Титы, Онассиса и Тины, Монтегю Браунов, капитана «Кристины» Костаса Анастасиадиса и его первого помощника.

Лодка доставила их с «Кристины» на пирс Фенер, расположенный в нескольких минутах ходьбы от патриархата и собора Святого Георгия.

Войдя в храм, Мария не могла отделаться от ощущения, что выходит на сцену. То, что она, Тина и Нони накинули кружевные мантильи, делало все происходящее еще больше похожим на театральную постановку. В церкви воцарилась тишина, которая показалась ей похожей на паузу, когда дирижер берет в руки палочку и смотрит на оркестр. Мария перекрестилась по-православному, справа налево, – она всегда так делала, стоя за кулисами в ожидании своего выхода. Она зажгла свечу перед иконой Богородицы и помолилась, чтобы ее голос не ослабевал. Стоявший позади Менегини оглядывался по сторонам, как турист в конце долгой и скучной экскурсии. Заметив в его руке портсигар, Мария резко толкнула его локтем и велела убрать.

– Но здесь так пахнет благовониями – никто ничего не заметит.

Когда они закончили осматривать собор, один из священников провел их в покои патриарха, обшитые панелями из кедрового дерева и увешанные иконами. Патриарх Афинагор стоял в другом конце комнаты. Это был высокий человек с седой бородой до пояса. Он был одет в черную сутану и клобук – высокий головной убор с длинным черным шлейфом. У Марии перехватило дыхание от его величия. Она вспомнила аудиенцию у папы римского – тот, казалось, съежился под тяжестью облачения; патриарх же выглядел как истинный наместник Божий.

– Аристотель Онассис и Мария Каллас, подойдите и получите благословение, – произнес он глубоким звучным голосом. Это был бас-профундо, как у командора в «Дон Жуане».

Мария нетвердо шагнула вперед и опустилась на колени рядом с Аристо. Патриарх возложил крупные ладони им на головы и начал читать нараспев по-гречески:

– Отец Небесный, благослови этих двух грешников, которые принесли великую славу своей родине. Одна из них – лучшая певица своего времени, другой – современный Одиссей, самый знаменитый мореплаватель настоящего.

Пока он говорил, Мария чувствовала, как его благословение окутывает ее, будто патриарх лил ей на голову теплый елей. Оно растекалось от его пальцев по всему телу. Она чувствовала блаженное расслабление, ее нутро словно таяло. Возможно, это и было прикосновение Святого Духа. Она взглянула на Онассиса. Он пошевелил мизинцем, коснувшись ее пальца, и Мария почувствовала полное умиротворение.

– Омой их во славе своей любви и защити от зла. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

Пока патриарх произносил над парой свои молитвы, Менегини, стоявший позади вместе с Монтегю Брауном, начал потеть. Он вытащил из кармана носовой платок и вытер лоб.

– Вы что-нибудь понимаете? – прошептал он Монтегю Брауну.

– Боюсь, старина, это все на греческом, – тихо ответил Энтони.

– Это похоже на свадьбу, – печально заметил Менегини.

Мария всегда укоряла мужа за то, что у