Дива - Дэйзи Гудвин

– Понятия не имею.

– Вы собираетесь бросить пение ради карьеры в кино?

– Вы пели «Боже, храни королеву» для мистера Черчилля?

– Слухи о вас и сэре Уинстоне правдивы?

Мария с облегчением рассмеялась:

– Если ходят слухи о том, что мне посчастливилось провести время в компании человека, который спас мою страну от гражданской войны, то да.

– Значит, Черчилль не собирается бросать жену?

Мария пожала плечами:

– Сэр Уинстон говорит, что, женившись на подходящей женщине, он принял самое верное решение в жизни. Думаю, ваше предположение крайне маловероятно.

Из толпы донесся еще один голос:

– Мария, а вы сами вышли замуж за правильного человека?

Улыбка Марии исчезла.

– На сегодня достаточно вопросов, джентльмены. Иначе я опоздаю на самолет.

Поднявшись по трапу и повернувшись, чтобы помахать фотографам, она поняла, что на последний вопрос ей следовало ответить что-нибудь вроде успокаивающего «конечно». Но, несмотря на все годы, проведенные на сцене, она не смогла найти в себе силы произнести это слово хоть как-нибудь убедительно. Да, она запустила мельницу сплетен, но она больше не могла публично заявлять, что вышла замуж за подходящего мужчину.

* * *

Бруна ждала на улице перед входом в миланскую квартиру. Выйдя из машины, Мария молча упала в ее объятия.

Позже, сидя за туалетным столиком, она объявила своей горничной:

– Мы с синьором Менегини расстаемся.

Та ничего не ответила – она уже сама обо всем догадалась.

Зазвонил телефон. Мария, опередив Бруну, сняла трубку. Услышав знакомый голос на другом конце провода, она начала быстро что-то говорить по-гречески. Бруна заметила, как Мария беспечно накручивает на палец прядь волос, и улыбнулась. Она никогда не видела хозяйку такой мягкой и счастливой. Разговор продолжался около пятнадцати минут. Когда Мария наконец положила трубку, ее глаза сияли.

– Бруна, собери небольшой чемодан – я на несколько дней возвращаюсь в Монако. Никаких публичных мероприятий, только частные ужины. Положи что-нибудь черное и мой жемчуг.

Бруна выбрала несколько пеньюаров из обширной коллекции Марии, радуясь тому, что эти соблазнительные вещи наконец-то будут использованы по назначению. Синьор Менегини был сам виноват в том, что не уделял жене внимания, которого она заслуживала. К тому же Бруна сама держала на него зуб: накануне Рождества он пытался убедить ее, что мадам совершила «ошибку», выдав ей премию в сто тысяч лир. «Ты же ее знаешь, Бруна. Мне кажется, она по ошибке добавила лишний ноль. Она хотела дать десять тысяч, и это довольно щедро», – сказал он и протянул руку за чеком. Бруна ответила, что уже обналичила чек, но с радостью вернет деньги мадам, если та ее об этом попросит. Тита опустил руку. Бруна ничего не сказала Марии об этом инциденте.

Она выбрала коктейльное платье из матово-черного джерси, дополнила его жемчугом и парой вечерних туфель на низком каблуке, чтобы не подчеркивать невысокий рост Онассиса, поставила чемодан в прихожей и пошла наполнять ванну, зная, что хозяйка наверняка захочет искупаться.

– Бруна, пожалуй, я приму ванну перед отъездом в аэропорт.

* * *

Онассис прилетел за ней в Милан на своем Piaggio. Мария ненавидела маленькие самолеты, но с Ари она не испытывала страха. Даже если они разобьются, то, по крайней мере, умрут вместе.

– Спасибо, что приехал за мной. Не знаю, хватило бы мне сил добраться самой.

– Когда встречаешь любовь всей своей жизни, важна каждая минута, agapi mou.

Он держал ее за руку, пока они взлетали, а потом сказал по-гречески, что купил самую большую и удобную кровать во Франции и поставил ее в номере люкс отеля «Отель де Пари».

– И пару дней я не планирую оттуда выходить.

Мария задрожала.

– А что будет через два дня?

Глаза Ари на мгновение затуманились.

– «Кристина» отплывает в Венецию.

Мария ничего не ответила. Ее передергивало от мысли об Ари и Тине, но сейчас было важно лишь то, что он здесь, с ней.

Кровать оправдала обещания Ари. Когда они закончили наслаждаться ее великолепием, Мария мгновенно заснула, как ребенок.

На завтрак подали икру и нежнейшую болтунью, на обед – изумруды и рубины от Cartier.

Мария вздрогнула, когда Онассис застегнул у нее на шее колье со сверкающими темно-зелеными камнями.

Он подвел ее к зеркалу и, пока она рассматривала себя, снял полотенце, которым она прикрывала наготу.

– Так гораздо лучше, – сказал он, застегивая изумрудные браслеты на ее запястьях.

Мария отвернулась, но он снова развернул ее к зеркалу. Она заметила, что подвеска точно легла в ложбинку между ключицами. Онассис широко улыбнулся.

– Я ничего не оставляю на волю случая, Мария. Только не заставляй меня снова выбрасывать его в море.

Мария повернулась к нему:

– Ты не можешь дарить мне такие вещи, Ари. Это уже слишком.

– А при чем здесь подарок? Тебе платят за пение, не так ли?

Мария кивнула.

– Так почему бы не получить несколько изумрудов за секс?

Мария яростно сверкнула глазами. Ари рассмеялся:

– Что не так? Может, ты предпочитаешь рубины?

Мария сорвала с кровати простыню и поспешно завернулась в нее.

– Мне платят за то, что я выполняю свою работу. Этим, – она указала на кровать, – я занимаюсь ради удовольствия.

Онассис поднял руки в знак капитуляции.

– Тогда надень изумруды, чтобы сделать меня счастливым. Какой смысл иметь кучу денег, если нет повода совершать неразумные траты?

Мария смягчилась:

– Ты действительно хочешь, чтобы я увешала себя изумрудами?

Он кивнул:

– Особенно если, кроме них, на тебе ничего не будет.

Мария медленно опустила простыню, и он увлек ее на кровать.

Когда Ари пришла пора возвращаться на «Кристину», изумрудное колье все еще было на ней.

– Ты подождешь меня в Монако?

Мария покачала головой:

– Мне нужно в Милан. Пора возвращаться к работе. Я записываю «Джоконду».

– Круиз займет не больше недели.

– Плавай сколько захочешь. Меня будет радовать музыка.

– Я мог бы заказать сюда пианино.

– И объявить всему миру, что ты делишь номер с Марией Каллас?

Онассис указал туда, где стояла на якоре «Кристина».

– Если сегодня вечером ты выйдешь на балкон, я смогу увидеть тебя с палубы.

Мария рассмеялась:

– А я не смогу тебя увидеть, если не надену очки, которые тебе не нравятся.

Он притянул ее к себе.

– Мария, я не хочу упускать тебя из виду ни на секунду.

Он помолчал, а затем продолжил с непривычной растерянностью в голосе:

– Моя мать умерла, когда я был в школе. Бабушка попрощалась со мной утром того дня, когда турки ворвались в Смирну, и больше я никогда ее не видел. Я наконец нашел тебя и не хочу, чтобы ты тоже исчезла.