Дива - Дэйзи Гудвин

них не было «настоящей» православной свадьбы. Что бы ни происходило перед ним сейчас, он понимал, что Мария может воспринять это как венчание. Она оставалась совершенно неподвижной – и это показалось Тите плохим знаком. Он видел такое оцепенение только на сцене, когда Мария полностью вживалась в роль. Кого она играла сейчас?

* * *

В тот вечер Мария выбрала самый роскошный наряд – черное прямое шифоновое платье в пол, обнажающее одно плечо. Ее единственным украшением были серьги с изумрудами, которые она купила в Милане.

Вглядываясь в зеркало, Мария не испытывала обычного разочарования от того, насколько далеко было ее отражение от желанного образа. Сегодня она не хотела походить на Тину с ее вздернутым носиком и миниатюрной фигурой – Тина никогда не смогла бы выглядеть как богиня.

Войдя в столовую, Мария увидела, что Ари почему-то надел белый смокинг; из-за этого его кожа казалась особенно смуглой, а зубы – ослепительно-белыми. Он жестом пригласил ее подойти и сесть между ним и Черчиллем.

– Какое великолепное платье, – сказал он, когда официант отодвинул для нее стул. – Вы не находите, сэр Уинстон?

Черчилль сосредоточенно оглядел Марию.

– Я не знаток женской моды, но ваш образ очень впечатляет. Вы выглядите так, словно собираетесь выйти на сцену. Вы будете петь после ужина?

– Если вы этого хотите, сэр Уинстон, я сочту за честь.

Черчилль поднял руки в знак протеста.

– О, мне бы и в голову не пришло настаивать, дорогая леди.

– После ужина мы собираемся смотреть «Огни большого города», – резко сказала Тина с другого конца стола.

– Я знаю, что это один из ваших любимых фильмов, – добавил Онассис.

– Так и есть. Я даже присутствовал на съемочной площадке!

И Черчилль продолжил рассказ о своем пребывании в Голливуде, который все с благоговением слушали.

В тот вечер подавали икру, но Мария не могла проглотить ни ложки.

Онассис удивленно посмотрел на нее:

– Что с тобой, Мария? У тебя пропал аппетит? Я заказал икру в честь твоих именин.

Мария покачала головой:

– Я так много увидела и услышала сегодня. Кажется, я пресыщена впечатлениями.

Онассис прошептал по-гречески:

– И больше ни на что не осталось места?

Мария посмотрела на него, приоткрыв рот. После того благословения возведенные ею защитные стены пали. Она наконец поняла, почему Норма предала свой народ ради мужчины, почему Тоска убила Скарпиа, почему Виолетта предпочла умереть в бедности. Ими овладело чувство, которое до сих пор она могла лишь вообразить.

Онассис увидел выражение ее лица и все понял. Он незаметно положил руку ей на ногу и стал поглаживать бедро через тонкую ткань платья. Мария умела сохранять бесстрастное выражение лица, но прикосновение его пальцев заставило ее вздрогнуть.

Усилием воли она сосредоточилась на рассказе Черчилля о Чаплине, но снова потеряла нить повествования, когда пальцы Онассиса заскользили вверх.

Ужин, казалось, длился вечно, хотя Тина строго следила за тем, чтобы время приема пищи не превышало одного часа. Мария почти ничего не ела, но поймала себя на том, что практически залпом выпивает бокал за бокалом холодного шампанского. В конце трапезы официант принес торт-мороженое и поставил его перед Марией.

– Это в честь твоих именин. Я знаю, как ты любишь мороженое, – сказал Онассис.

Мария не решилась заговорить. Онассис протянул ей нож.

– Быстрее! Режь его, пока не растаял.

– Вам следует загадать желание, – сказала Селия, с интересом разглядывая торт.

Мария закрыла глаза, и впервые в жизни ее желание не касалось голоса.

– Готово.

Она открыла глаза и начала резать торт. Все дамы, кроме Селии, отказались.

Черчилль взял протянутый кусочек, но даже не притронулся к нему. Видя, как он тает у него на тарелке, Мария взяла ложку и поднесла ему ко рту.

– Попробуйте же, сэр Уинстон.

Черчилль послушно открыл рот, и Мария начала кормить его с ложечки, пока лакомство не исчезло.

– Никогда не смогу устоять перед женщиной с ложкой, – сказал Черчилль, когда она закончила. – Это напоминает мне о первой любви – няне Эверест.

* * *

Когда Мария вошла в кинозал, все места в первом ряду были заняты. Онассис сидел между женой и Черчиллем. Мария устроилась позади рядом с Селией. Менегини уже ушел спать.

Она не смогла бы вспомнить ни одной сцены из фильма – невозможно было одновременно разглядывать затылок Онассиса и проявлять хоть какой-то интерес к Чаплину. В какой-то момент он положил руку на спинку кресла Тины, и на одно ужасное мгновение Марии показалось, что его ладонь вот-вот опустится на плечо жены. Но она так и осталась на спинке кресла.

Онассис сосредоточил внимание на Черчилле – следил, чтобы его бокал всегда был полон, и приносил сигары. Когда в зале зажегся свет, Черчилль всхлипывал. Клемми положила руку ему на плечо.

– Няня Эверест пожурила бы тебя за то, что ты выплакал все глаза из-за фильма. Пойдем, Уинни, я уложу тебя в постель.

Черчилли в сопровождении Онассиса и Тины направился к каютам.

Мария посмотрела на Монтегю Браунов:

– Я, пожалуй, подышу свежим воздухом.

– Было немного приторно, правда? – спросил Энтони. – Но босс обожает этот фильм. Думаю, завтра нам покажут «Генриха Пятого» – босс в восторге от монолога «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом».

Мария растерянно посмотрела на него. Поскольку по «Генриху V» никогда не ставили оперы, она слабо представляла, о чем он говорил.

Она вышла на палубу и взглянула на море. Над водой разливался призыв муэдзина на молитву, слышался перезвон колокольчиков на рыбацких лодках и редкие пронзительные гудки сирен паромов, ходивших через Босфор. Все это было похоже на оперную увертюру. Она стояла одна на сцене, ожидая мужчину, который вот-вот станет ее любовником. Какая музыка будет это сопровождать? Из радиоприемника на нижней палубе донеслась греческая народная песня, но она быстро смолкла.

Чтобы унять дрожь, Мария начала напевать Vissi d'arte и мысленно погрузилась в ноты арии. Даже себе под нос она пела достаточно громко и потому не сразу услышала приближающиеся шаги. Только почувствовав горячее дыхание на затылке, она поняла, что он пришел за ней. Она обернулась – он ослепительно улыбался.

– Я так долго этого ждал.

Он коснулся пальцем ее губ, очертил их контур, затем скользнул рукой вниз, по шее и ключицам, к ложбинке декольте.

– Я говорю не только про этот вечер, Мария, – я ждал тебя всю жизнь, – произнес Онассис, целуя ее грудь.

Он поднял глаза.

– Платон говорит, что изначально все мы были двумя половинками одного совершенного целого, затем целое разделилось, и с тех пор утратившие совершенство существа ищут свою вторую