Дилемма Кантора - Карл Джерасси

что он чувствовал все это время? Возможно, он почувствовал твоё недоверие. Возможно, он думал, что обращение к Крауссу — человеку, который первым засомневался в его работе — очистит его.

В следующий понедельник Кантор написал рекомендательное письмо. К концу июля Стаффорд уехал в Гарвард.

16

На двадцать пять минут 11 октября стало лучшим днём в жизни Кантора. Около шести утра, когда он принимал душ, зазвонил телефон. Настойчивость звонившего наконец заставила его, мокрого, подойти к прикроватному телефону.

— Профессор Исидор Кантор? — Голос мужчины с акцентом был незнаком; более того, никто десятилетиями не называл Кантора «Исидором». Несмотря на волнение, нарастающее в его груди, он решил быть уклончивым.

— Кто звонит?

— Ульф Лундхольм из Svenska Dagbladet в Стокгольме.

— Да? — Кантор едва смог произнести это единственное слово, полное беспокойства, желания, триумфа и некоторого лукавства. Ему хотелось притвориться хладнокровным, но сердце его колотилось. Он поймал себя на том, что та часть его разума, которая продолжала вести своё невозмутимое существование, даже когда остальная его часть теряла самообладание, та невозмутимая часть любопытствует, почему первый звонок всегда исходит от репортёра. — Да, — добавил он более решительно, — это говорит профессор Исидор Кантор. — Исидор Кантор? Боже мой, это звучит как совершенно незнакомый человек! — Чем могу быть полезен?

— Я имею честь поздравить Вас с получением Нобелевской премии по медицине. — Кантор не возражал против напыщенных слов; на самом деле он их почти не заметил. — Я бы хотел узнать, есть ли у Вас какие-нибудь комментарии по этому поводу?

— Комментарии? Нет, я не знаю. Я даже не знаю, правда ли это.

Кантор вспомнил смущение Винсента дю Виньо, который публично признал свою радость, когда репортёр поздравил его с получением Нобелевской премии — как оказалось, преждевременно. В случае с Дю Виньо репортёр поздравил его на год раньше.

— Профессор Кантор! — Ульф Лундхольм возмутился, — неужели Вы думаете, что я звоню из Стокгольма, чтобы пошутить?

— Откуда я знаю, что Вы вообще звоните из Стокгольма? — Кантор решил, что может позволить себе осторожность, даже рискуя оскорбить позвонившего. Более того, он получал удовольствие.

— Я дам Вам номер Svenska Dagbladet, — парировал Лундхольм, — чтобы Вы могли позвонить мне сюда, в Стокгольм.

— Неважно, — ответил Кантор, получая теперь огромное удовольствие, — я прокомментирую, но пока это не для записи.

— Что вы чувствуете, выиграв… — Кантор почти видел, как мужчина поднялся и поклонился ниже пояса, — Нобелевскую премию?

— Честно говоря, я не думал об этом, но если это правда, то это большой сюрприз. Если это правда, — повторил он для большей выразительности, — то это не просто огромная честь, но и признание труда всей моей команды сотрудников на протяжении многих лет.

Это был своего рода высокопарный ответ, который большинство репортёров, особенно шведских, считают простой формой. Даже институциональному Ульфу Лундхольму требовалось что-то более существенное. Он пошёл другим путём.

— А что Вы будете делать с призовыми, профессор? Вы уже решили, как их потратить?

Кантор был захвачен врасплох. Он достаточно часто практиковал эту первую речь. Но о деньгах он никогда особо не думал.

— Нет. Нет, конечно нет. Я даже не думал об этом.

Хотя этот ответ был совершенно спонтанным, голос репортёра звучал скептически: — Но Вы знаете, какую сумму составляет премия?

И снова Кантор был удивлён, обнаружив, что не готов к вопросу. Его ответ прозвучал в рассеянном тоне, который репортёры любят в такие моменты, ошибочно принимая его за отсутствие мирского интереса. — Ну, я знаю, что это много, но не знаю точно, сколько.

Как только репортёр из Стокгольма повесил трубку, Кантор включил радио. Он пропустил ключевые слова объявления всего на секунду или две: — это почти завершает вручение Нобелевских премий этого года. Победитель литературной премии будет объявлен на следующей неделе.

— Черт возьми, — подумал Кантор, — мне придётся ждать семичасовых новостей, чтобы услышать имя, или может позвонить на радиостанцию? — На самом деле, ему не нужно было ничего делать. Вскоре раздался первый телефонный звонок. Звонил Курт Краусс: — Айси, — его голос был тёплым и взволнованным. Подлинное удовольствие, казалось, исходило от телефона. — Надеюсь, я один из первых, кто Вас поздравит. Вы действительно заслужили эту Нобелевскую премию. Это также показывает, что я знаю, как выбирать кандидатов.

Кантор хотел было сказать что-нибудь скромное, но, к его раздражению, Краусс не умолкал: — Сейчас я расскажу вам одну вещь, я знаю, вам понравится. Угадайте, что сказал Лурцема, когда он услышал новости по радио?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Кантор. — Я даже не знаю, кто такой Лурцема.

— Диктор на WGBH[23]. Но это не важно. Да ладно, — уговаривал Краусс, — просто угадайте, что он сказал!

— Окей, — Кантор решил подыграть, — учёный со Среднего Запада, специализирующийся на раке, получил Нобелевскую премию.

— Не верно! — Краусс торжествовал, — Лурцема начал с "ещё одной Нобелевской премии, полученной гарвардцем". Ну скажите, можно вообще победить наш местный шовинизм? Как типично для Гарварда. — Я не понимаю, — Кантор был озадачен, — почему он так сказал?

— Как так не понимаете? Вы, типа какой-то мужлан со Среднего Запада, а нам ведь так чертовски хочется пополнить наш список гарвардских лауреатов, что все здесь включили Стаффорда в гарвардский список. Нелепо, не правда ли?

Было 6:28 утра. Холодный и полуобнажённый в темной спальне, Кантор чувствовал, что этот день не задастся.

Парное упоминание Кантора-Стаффорда, вероятно, казалась большинству людей справедливым: ключевая статья — та, в которой кратко, но недвусмысленно описывалась обобщённая теория онкогенеза вместе с её первой экспериментальной проверкой — была подписана именами как Кантора, так и Стаффорда. Семена для включения Стаффорда, вероятно, были посеяны ещё в 1923 году, когда Бантинг и Маклауд получили Нобелевскую премию по физиологии и медицине за открытие ими инсулина. Возмущение по поводу несправедливости по отношению к молодому Чарльзу Бесту, который вместе с Бантингом провёл решающий эксперимент в лаборатории Маклауда, сохранялось на протяжении десятилетий. С тех пор Нобелевские комитеты начали снова отказываться от признания более молодых сотрудников. Мильштейн и Йерне вместе с гораздо более молодым Жоржем Кёлером в 1984 году были последним примером такой совместной Нобелевской премии за работу над моноклональными антителами.

Телефон, должно быть, прозвенел раз десять, прежде чем Лия потянулась к нему в темноте. — Да, — сонно пробормотала она.

— Лия? Это Джерри. Мне нужно поговорить с Селли, — его тон был настойчивым, но Лия была слишком слаба, чтобы уловить его.

— Что? — она застонала.

— Лия! Мне нужно поговорить с Селли, — повторил он. Она потянулась, чтобы включить свет. — О боже! Ты знаешь, который час?

— Я знаю, — сказал он виноватым голосом, — сейчас только седьмой. Но…

— Сейчас шесть часов,