Дилемма Кантора - Карл Джерасси

— Леонардо, — сказала Пола, нарушив молчание, продолжавшееся с пересечения Рейвенсвуд-авеню, — ты как флюгер, это так сильно отличается от моего первоначального впечатления о тебе. Ты такой капризный, это видно даже по твоей игре. Ты сегодня был просто ужасен — Дворжак, наверное, заткнул уши в могиле.

Кантор криво улыбнулся: — Я знаю.

— Тебе не хочется рассказать мне, что случилось? Всего пару недель назад ты, кажется, был на седьмом небе от счастья: самый важный эксперимент в твоей жизни состоялся, как ты и предсказывал. Ты сам сказал мне, что это неслыханно, чтобы кто-то вроде тебя проделал всю эту лабораторную работу в одиночку. А сейчас?

— Пола. Сначала ответь на вопрос. Почему ты общаешься с кем-то вроде меня? — Его голос звучал задумчиво.

— Общаюсь? Боже мой, Леонардо, какое ужасное слово. Это то, что мы делаем? Общаемся?

Кантор вздохнул. — Ну, назови это сама.

— Что плохого в слове "дружба"?

— Ничего. В дружбе нет ничего плохого, но почему я?

— О, Леонардо, — она потянулась, чтоб пожать его руку. — Ты дурачок. Это просто — или, во всяком случае, было просто. Ты меня не утомляешь.

— Может быть, это потому, что мы не так часто видимся.

— Могло бы быть, но не будь таким скромным. Ты сложный человек; многогранный. Знаешь, как Сол описал тебя? "Айси — это mensch"[22]. С его стороны это был настоящий комплимент.

— Ну, мы знаем друг друга ещё со школы.

— Это делает его определение ещё большим комплиментом. Это… как ты это называешь? Биостатистически ещё более значимо.

— Неплохо, Пола. — Напряжённая поза Кантора, казалось в темноте, слегка расслабилась. — Так это потому, что я mensch?

— Не только это. — Она отреагировала быстро, на мгновение отвлёкшись от дороги. — Я хотела бы собрать цельный образ из таких разных частей твоей личности. И вот, когда мне кажется, что я начинаю тебя понимать, что-то всё время не клеится. Что случилось? Если это не слишком неуместно спрашивать?

Кантор ничего не ответил. Пауза стала настолько длинной, что Пола с тревогой посмотрела в лицо пассажира, освещаемое фарами встречных машин. Она колебалась.

— Думаю, мне не следовало спрашивать тебя об этом.

— Нет, не в этом дело. — Голосу Кантора не хватало обычного мужского тембра. — Остановись там. — Он указал на край дороги. Когда Пола подъехала к обочине, Кантор протянул руку и выключил зажигание. — Стаффорд уволился, — резко сказал он, — он решил пойти работать с Крауссом в Гарвард и не сказал мне об этом. Я узнал об этом только тогда, когда Краусс сам позвонил по поводу рекомендательного письма.

— О, теперь я понимаю, — сочувственно сказала Паула.

— Нет, не понимаешь. — Кантор придал этим словам гневный оттенок.

— Но это так неблагодарно…

— Конечно. — Кантор отмахнулся. — И как мне быть насчёт рекомендательного письма?

Пола озадаченно посмотрела на него: — Будь великодушен, Леонардо. Ты сказал, что он был одним из твоих лучших сотрудников. И он действительно выполнил этот очень важный эксперимент.

— Что!? — Он коротко и сардонически рассмеялся. — Разве ты не видишь, в этом-то и дело. — С этими словами шлюз открылся. — Тот эксперимент, который ты называешь «очень важным экспериментом», почти наверняка был сфальсифицирован.

Кантор рассказал ей о конверте, который он нашёл в своём кабинете; рассказал, почему он никому об этом никогда не рассказывал; почему было важно провести вторую, независимую проверку его теории онкогенеза; и что теперь, когда он добился успеха, он столкнулся с чудовищной дилеммой. Если бы он отказался послать письмо, ему пришлось бы объясняться с Крауссом. В конце концов, Кантор не мог просто заявить, что хочет оставить Стаффорда и, следовательно, не будет рекомендовать своего лучшего ученика. Но если бы он написал такое письмо, Кантор никогда не смог бы отречься от эксперимента Кантора-Стаффорда. Восторженное рекомендательное письмо Крауссу навсегда закрыло бы дверь для сомнений в результатах этого эксперимента. Стаффорд бросил ему вызов с помощью дьявольски умного шантажа, и ему ничего не оставалось, как заплатить выкуп.

— Я всегда знал, что Джерри очень умён, но никогда не считал его хитрым. — Кантор откинулся на спинку сиденья и посмотрел прямо перед собой через лобовое стекло. Пола наконец нарушила молчание. — Леонардо, — тихо сказала она и коснулась его рукава, — откуда ты знаешь, что Стаффорд делал в твоей лаборатории? Откуда ты знаешь, что он обманывал? Возможно, это была просто клевета кого-то, кто завидовал Стаффорду. Тебе не кажется, по справедливости, что тебе следовало бы не подчиняться наветам?

— Не подчиняться? — ответил Кантор с потрясением, — если бы он признался, мне пришлось бы отозвать эту статью из Nature. Никто бы никогда этого не забыл — даже если бы я опубликовал второй эксперимент. Если однажды ты запятнан скандалом…

— Но ты не виноват!

— Конечно, я виноват. Все бы так подумали, и я тоже. Когда вы публикуетесь вместе, вы должны разделить и заслуги, и вину».

— Тот общественный договор, о котором ты мне рассказывал?

— Именно так.

— Но, предположим, что Стаффорд предложил вполне правдоподобное объяснение своего присутствия в вашей лаборатории в тот воскресный вечер?

— Это немного похоже на Отелло. Как только семя подозрения посеяно.

— Но, Леонардо, — мягко сказала она, — этот эксперимент — не Дездемона. И кроме того, ты мог бы повторить эксперимент Стаффорда самостоятельно, не так ли?

— Это заняло бы недели! А если бы он не получился, что тогда? Была ли это ещё одна неизвестная переменная? Моя лабораторная ошибка? Или мошенничество Стаффорда? То, что я сделал, было мудрее.

— Безопаснее. Не обязательно мудрее.

— Давай не будем придираться, — начал он сердито. — Нет никаких сомнений в том, что Краусс или кто-нибудь другой в этой области сможет повторить мой эксперимент. Это решит любой вопрос о моей теории онкогенеза. Когда-нибудь в будущем я мог бы вернуться к работе Стаффорда и посмотреть, смогу ли я повторить её. Если нет, я, возможно, помещу в какой-нибудь будущей статье какую-нибудь незаметную сноску, указывающую, что у нас возникли проблемы с повторением первоначального эксперимента. К тому времени никто на это не будет обращать особого внимания; это будет просто историческая сноска, не имеющая реального значения. Но разве ты не видишь? Тот факт, что Стаффорд обратился к Крауссу за моей спиной, ясно показывает, что он чувствовал себя виноватым.

— Но ты уверен? Ты сам рассказал мне, как ты практически заперся в своей лаборатории; как ты почти никого не видел, включая меня. Ты никогда не рассказывал Стаффорду о своей работе, не так ли?

— Нет.

— Хорошо? Вот в чём дело. Твой ближайший соратник остался не у дел. Как ты думаешь,