Дилемма Кантора - Карл Джерасси

быть связано с её диссертационной работой и, следовательно, она должна было присутствовать: биохимики из медицинской школы, эмбриологи из соседнего биологического комплекса и даже иногда представители сельскохозяйственной школы, которая находится в десяти минутах езды на велосипеде от химического факультета. Неудивительно, что под таким давлением аспиранты и постдокторанты установили довольно высокий порог отбора для тех докладов, которые они действительно посещали. Если только тема семинара не вызывала реального интереса или отсутствие студента не вызывало осуждения (еженедельный семинар факультета был одним из таких мероприятий), требовался настоящий звёздный оратор или очень запоминающееся название, чтобы вытащить Селестину или её коллег по лаборатории на ещё один семинар, выходящий за рамки их собственной темы.

Профессор Грэм Лафкин был более чувствителен к синдрому насыщения семинарами, чем большинство других приглашённых докладчиков, поскольку он не попадал в категорию суперзвёзд. Он был достаточно реалистичен, чтобы не причислить себя даже к звёздам малой величины. В Джонсе Хопкинса, его родном учебном заведении на протяжении последней четверти века, он был известен и уважаем как превосходный лектор. Его коллеги по биологическому факультету знали о его научных достижениях в области феромонов: они характеризовали их как "интересные" (прилагательное, почти уничижительное в своей слабости), «достаточно продуктивные», но «ничего выдающегося». Его нынешняя исследовательская группа состояла только из двух магистрантов и одного PhD студента. Когда он выступал с научным докладом в Хопкинсе, люди приходили, потому что хотели услышать Грэма Лафкина, педагогического шоумена; они не ожидали научного tour de force. Но теперь ему предстояло провести семинар примерно в семистах милях к западу от Балтимора на химическом факультете, куда переехала Джин Ардли со своей исследовательской группой.

Лафкин знал, почему его пригласили. В Хопкинсе у него с Джин Ардли сложились профессиональные отношения, которые были полезны для его эго: он играл роль независимого советника и научного доверенного лица, а она — очень умной, но однозначно младшей женщины. По его мнению, секс — или даже сексуальный намёк — никогда не присутствовал в их отношениях. Хотя Ардли была лет на двадцать моложе его, она была не в его вкусе. Когда она переехала на Средний Запад, их контакты свелись к регулярным рождественским поздравлениям, периодическому обмену репринтами статей с посланиями, нацарапанными сверху, и не более того. Но несколько недель назад они столкнулись друг с другом на научной конференции. Лафкин предположил, что прощальное замечание Ардли — «Грэм, ты должен как-нибудь нас навестить» — было вежливым разговорным приёмом, не требующим никакой реакции, кроме уклончивой улыбки. К своему удивлению, несколько дней спустя он обнаружил, что выбирает одну из трёх альтернативных дат семинара, перечисленных в письменном приглашении Ардли. Он немедленно приступил к обдумыванию того, как заполнить лекционный зал. Имя Грэма Лафкина и его биологическое происхождение вряд ли могли стать визитной карточкой на отдалённом химическом факультете. Но Лафкин реалист знал, что здесь может помочь: его последнее исследование о потной пчеле, поданное в сексуальном ключе.

— Ты не изменилась, Селли, — пробормотал Лафкин, обнимая Селестину, приноравливаясь поцеловать её в губы. — Как мило с твоей стороны забрать меня.

— Грэм, ты тоже не изменился, — засмеялась Селестина, чмокнув его в щеку, одновременно осторожно, но твёрдо отстраняя его руки от себя.

— В чем дело? — ответил он с притворным удивлением. — Что плохого в том, чтобы поцеловать бывшего любовника в оживлённом аэропорту два года спустя? В таких местах люди постоянно целуют друг друга.

— Некоторые люди, да. Может быть, даже какие-то бывшие любовники, но не в нашем случае. Разве ты не помнишь, как мы стали бывшими…?

— Селли, это было больше двух лет назад.

— Это делает меня старше более чем на два года.

— И что?

— И больше чем на два года мудрее.

— Понимаю. — Тон Лафкина сменился с интимного на прагматичный.

— Тогда почему ты приехала забрать меня? Вы предоставляете эту услугу всем почётным приглашённым?

— Почётный? Ты? — Селестина чувствовала, что немного сарказма поможет ей перейти к делу. — Нет, я здесь не поэтому.

— Хорошо, тогда твой профессор сказал тебе забрать меня. — Теперь он был явно раздражён.

— Расслабься, Грэм. Джин хотела забрать тебя сама, но ей нужно было присутствовать на собрании преподавателей. Она пригласит тебя сегодня на ужин. Джину не пришлось меня спрашивать — я вызвалась добровольцем, потому что хотела тебя увидеть. Одна, — добавила она. — Давай остановимся здесь, в кафе.

Селестина добавила третью ложку сахара.

— Ты действительно не изменилась, — заметил Лафкин, указывая ложкой на её чашку с кофе. — Всё ещё сахарный наркоман.

— Верно, — ответила она, медленно помешивая кофе. — Я все та же, что касается сладкого. А ты? Волосы кажутся поседевшими, но, судя по названию твоего выступления, ты все тот же старый Грэм Лафкин. — Тебе не нравится название? Недостаточно похотливо? Думаешь, не соблазнит химиков прийти послушать биолога?

— Нет. Да… Да. — Селестина произнесла слова медленно, без каких-либо интонаций.

— И что это должно означать? — подозрительно спросил Лафкин.

— Нет, мне не нравится название "Перепихон среди насекомых". "Доказательства наличия антиафродизиака у Lasioglossum zephyrum" — это достаточно привлекательно, это привлечёт химиков. В конце концов, я, наверное, буду единственным химиком в зале, который тебя знает.

— Как единственным? А Джин Ардли?

Селестина протянула руку через стол и положила её на руку Лафкина: — Грэм, я предполагаю, что Джин не знает тебя в библейском смысле. — Её голос стал серьёзным. — Вот об этом я и хочу с тобой поговорить. — О чём? — Лафкин звучал настороженно.

— Грэм, — Селестина откинулась назад, словно вдруг захотела увеличить расстояние между ними двумя. — Почему ты, пятидесятишестилетний профессор, соблазнил студентку, едва достигшую возраста согласия? Что заставило тебя сделать это?

— Что на тебя нашло, Селли? — прошептал он, — почему ты не спросила об этом три года назад? Если я тебя "соблазнил", то почему ты почти год общалась со мной? Почему…

— Я поехала с тобой в Нью-Йорк, чтобы послушать свою первую оперу? — она закончила его предложение, — но разве ты не видел, что мы не равны? И я говорю не только о нашей разнице в возрасте.

— Селли, у тебя есть такое нахальство обвинять меня? Разве не я, наконец, поднял эту тему?

— Конечно, — ответила она, — но ключевое слово — "наконец". Тебе потребовалось всего двенадцать месяцев.

Лафкин решил, что пришло время отказаться от оборонительной позиции. — Скажи мне, почему ты занималась любовью с мужчиной лет на тридцать старше тебя, который, кстати, был твоим бывшим учителем? Ударение на "бывший" придало ему отчётливое шипение. — Мы не были любовниками, пока ты училась в моем классе.

— Грэм, не будь законником. Я не обвиняю тебя в сексуальных домогательствах на слушаниях