Дилемма Кантора - Карл Джерасси

— Да, а что?

Лафкин насмешливо посмотрел на неё:

— Я просто хотел убедиться, что не нарушаю какого-нибудь закона. — Он указал на бутылку вина.

Они ели десерт — шербет из черной смородины со свежей малиной и взбитыми сливками — в гостиной. Селестина соскребла последние крошки со своей миски, когда Лафкин подошёл к шкафу со своей коллекцией пластинок. Он наклонился и провёл указательным пальцем по корешкам обложек.

— Как хорошо ты знакома с музыкой Карла Орфа? — спросил он. Селестина пожала плечами. — Carmina Burana — это почти все, что я слышала.

— Уже совершеннолетняя, а до сих пор не слышала его Catulli Carminal. Нам лучше исправить это прямо сейчас. — Выбор Лафкина был разумным. Он вспомнил, как Селестина рассказывала ему о своём углублённом изучении латыни в старших классах. Несколько минут спустя Селестина полулежала на диване, туфли стояли на полу, а вокруг них звучала музыка Орфа. — Послушай, — обратился он к ней, переводя с заученных им латинских слов. — Молодые люди поют: "О, твой язык, который всегда движется, твой змеиный язык"; женщины отвечают: "Берегись этого языка или он тебя ужалит"; мужчины бросают им вызов: "Укуси меня", женщины отвечают: "Поцелуй меня, поцелуй меня", и тогда ты слышишь их "Ах". Но это только вступление. Подожди, пока не зазвучит хор стариков, объявляющий о приходе Катулла.

Лафкин сидел у босых ног Селестины. Он взял её левую ногу в свои сильные руки и попеременно массируя каждый палец на ноге, сильно прижал большой палец к своду ее ступни. Он не мог видеть ее лица: оно было скрыто за текстом Орфа, который она держала обеими руками. Однако по тому, как она раздвинула пальцы другой ноги, было ясно, что вторая нога хочет того же. Музыка дошла до диалога Катулла и Лесбии. Лафкин сполз на пол и взял в рот мизинец Селестины. С мучительно медлительной деликатностью он сосал его, прежде чем провести языком между двумя последними пальцами ноги, потом между следующими… Никто никогда не ласкал так Селестину. К тому времени, как он достиг большого пальца её левой ноги, она уже лежала на полу; если бы не громкая музыка, было бы слышно её дыхание. — Не волнуйся, — пробормотал он, — мне сделали вазэктомию.

За завтраком, завернувшись в халат Лафкина, Селестина услышала, как Лафкин назвал её кожу атласным тефлоном.

— Что это за комплимент? — спросила она, насмешливо надув губы.

— Самый лучший, — ответил он, вставая и возвращаясь со сковородой. — Вот, коснись этой поверхности, — он провёл другой рукой по внутренней стороне её бедра. — Разве можно придумать что-нибудь более подходящее, чем сатиновый тефлон? Это напоминает одновременно и секс, и лабораторию.

Упоминание о лаборатории заставило Селестину вспомнить манеру, с которой Лафкин почти не осознавая этого касался в своих лекциях тем, часто находимых студентками колледжа оскорбительными, если они появляются в высказываниях профессоров-мужчин, но Лафкину каким-то образом удавалось сделать эти темы приемлемыми, связывая их со своими влюбчивыми насекомыми.

— Возьмём, к примеру, некоторые виды самок комаров, — сказал он на одной из своих лекций. — Они абсолютно стерильны после первого полового контакта, независимо от последующих спариваний с разными самцами. Столь же бесплодны, как и мужчина, подвергшийся вазэктомии, который никогда не станет отцом, независимо от количества сексуальных партнёров и частоты полового акта, — добавил он небрежно.

— Профессор. — Селестина пристально разглядывала своего пятидесятишестилетнего любовника через стол для завтрака; несмотря на его уговоры, она категорически отказалась называть его Грэмом. — Вы были настолько убедительны, что мне даже не пришло в голову задаться вопросом, почему Вы сравнили самку комара с вазэктомированным мужчиной, а не с женщиной с перевязкой маточных труб.

— Знаешь ли ты, что некоторые насекомые, например самцы скорпионов, могут выступать в роли трансвеститов? — ответил он.

— Какое это имеет отношение к моему вопросу?

— Никакого.

— Никакого?

— Никакого. Я менял тему.

— Хорошо, профессор, — засмеялась Селестина, — Вы победили. Расскажите мне о трансвеститах-мухах-скорпионах.

— Нет, пока ты меня не поцелуешь. Мне нравится твой язык.

— Шантажист.

Когда она наконец оторвалась от его рта, он провёл пальцами по её затылку и коротко подстриженным светло-каштановым волосам. Она начала носить такую стрижку, когда плавала в Браннере; Лафкин заметил это в самый первый раз, когда она подошла к нему после занятий и попросила ссылку на статью. Причёска подчёркивала её уши, которые были почти идеальной формы, за исключением одной незначительной асимметрии, которую почти никто не замечал. Теперь он приблизил её голову так близко к своему лицу, что казалось, что у неё три глаза — три прикрытых глаза, почти восточного типа, которые становились узкими щёлками, но никогда не закрывались полностью, даже в разгар её сексуальной страсти.

— Хорошо, — продолжил он, — позволь мне рассказать тебе о мухе-скорпионе-трансвестите. Прежде чем самка позволит самцу спариваться с ней, он должен принести ей что-нибудь — какую-нибудь брачную добычу. Она пробует это на вкус и только если ей понравится, она представится самцу. Но ты понимаешь, что самец рискует, охотясь за такими лакомствами. Он может быть пойман хищниками, например пауками, и никогда не вернуться. Но есть несколько более умных мужчин, трансвеститов, которые ведут себя как женщины. Они принимают подношение такого охотника Лотарио и убегают с ним, чтобы подарить настоящей женщине. Затем она спаривается с трансвеститом, который никогда не рисковал своей жизнью. Умно, не так ли?

— Профессор, почему Вы рассказываете так много сексуальных историй о насекомых?

— Потому что, моя милая невежда, я бы не возражал, если бы у CaПosobruchus был человеческий аналог.

— СаПозоЪгисНиз?

«Японский жук. Самка этого вида выделяет вещество под названием «эректин», которое, как ты можешь догадаться, вызывает у самца половое возбуждение. Понятно?

— Понятно. — Голова Селестины слегка откинулась назад, пока два танцующих глаза не сосредоточились на Лафкине. — Думаю, я назову тебя СаИозоЬгисНиз. Это звучит учено и эротично — прям как Вы. Думаю, я приду ещё раз, если Вы меня пригласите.

— Чтоб ты могла послушать больше моих историй?

— Нет. Пожалуй, для кое-чего ещё.

14

«Семинар» официально ещё не признан переходным глаголом. Тем не менее, большинство аспирантов любого крупного исследовательского университета временами чувствовали себя скорее беспомощными объектами семинара, чем его активными участниками. Фраза "Засеминарить до оцепенения" описывает это чувство переполненности. В случае Селестины Прайс её засеминаренье начиналась каждую неделю с семинаров химического факультета по понедельникам в четыре, групповые семинары профессора Ардли покрывали двухчасовой обеденный перерыв по вторникам, а семинары по органической химии снова собирались по четвергам в четыре. Да, ещё были приезжие "пожарные", любое из выступлений которых могло