Дилемма Кантора - Карл Джерасси

— Этот ублюдок. И после того, что он обещал мне всего несколько недель назад. — Она потёрла глаза кулаком. — Помнишь, когда ты спросила меня, что я на самом деле увидела в Джерри? Почему я терплю его после того, как он не пришёл на ужин с Джин Ардли?

— Конечно, я помню. Ты сказала, что я не пойму.

Селестина немного успокоилась. — Это, я думаю, ты поймёшь. Лия кивнула и села, она всегда была хорошим слушателем.

— Когда я впервые встретила Джерри, он казался таким молодым. В некотором смысле я чувствовала то же, что, должно быть, чувствовал Грэм: волнение от обучения кого-то моложе меня сексуальному удовольствию. Джерри казался таким неопытным, свежим и… нуждающимся во мне, я думаю, это подходящее слово. Ему нужна была не просто возлюбленная, в каком-то фундаментальном смысле ему также была нужна мать. Помнишь, как мы когда-то говорили об идеальных отношениях: союз любовника, друга и компаньона? Вскоре после того, как мы стали любовниками, Джерри начал раскрываться, как цветок, лепесток за лепестком. И тут он излил всю свою историю жизни. Знаешь ли ты, что его отец — убеждённый сектант-пятидесятник? Он креационист, он даже не позволяет произносить слово «эволюция» в своём доме. Я стала его доверенным лицом; неплохое начало дружеских отношений. И когда Джерри начал рассказывать о своих личных желаниях и амбициях — что для него значат научные исследования, чем он планирует заниматься профессионально, даже по каким критериям он выбрал руководителя, — я понял, что у нас много общего. Друзьям это нужно.

Лия выглядела задумчивой. — Ты никогда не рассказывала мне этого.

— А зачем это рассказывать? На нашу дружбу это не влияло. — Она протянула руку и взъерошила волосы Лии. — У нас с Джерри очень схожие приоритеты: мы оба хотим академическую работу и оба хотим заработатьнаучнуюрепутацию. Итак, мызаключилисделку, покрайней мере, я так думала. Джерри согласился продолжить постдокторскую работу в лаборатории Кантора, пока я не получу докторскую степень (это займёт максимум год), и тогда мы сможем искать работу недалеко друг от друга. Например, если бы он получил должность в Беркли, я могла бы найти что-нибудь в Стэнфорде. По крайней мере, мы это имели в виду. — Тон Селестины стал злым. — Прошлой ночью Джерри входит, как собака, поджав хвост, и объявляет, что появилась возможность, от которой он не может отказаться. Помнишь Краусса, о котором нам рассказывал Джерри, человек, занимающийся раком из Гарварда? Тот, на кого даже Кантор хочет произвести впечатление? Джерри говорит, что тот предложил ему место постдока, начиная со следующего месяца, и он решил согласиться. Это позволило бы ему подключиться к команде Краусса для последующей работы. Именно так и сказал: «подключиться». И знаешь, что я ему сказала? "Ты можешь подключиться там и отключиться здесь". — "Но, Селли, — говорит он, — мы будем собираться вместе по выходным. Я прилечу из Бостона, и ты сможешь навестить меня в Гарварде". "Смогу ли?" — спросила я. — Что, если я буду слишком занята, чтоб переться в Гарвард? Что, если мне захочется немного пообщаться с тобой во вторник или четверг?

— Что он на это сказал?

— Я не помню, — пробормотала Селестина. — Но он действительно выглядел виноватым. Он даже пролил несколько слез. Он просил меня поверить ему… Я сказала ему собрать вещи и убираться сейчас же. Он подписался под нашей договорённостью, но, как оказывается, оставил себе варианты. Что ж, я сказала ему: "Теперь я оставляю себе варианты". "Ты имеешь в виду, что больше не хочешь меня?" — спросил он. Я сказала, что если бы он хотел немедленного ответа, то это было бы — да. Он умолял меня ещё подумать.

— И ты обдумываешь это?

— Да.

— Небольшая доза психоанализа не повредит тебе, прежде чем ты примешь решение, — добродушно посоветовала Лия. — Ты говоришь, что у вас с Джерри так много общего с точки зрения вашей научной культуры. Может ты стремишься к знаниям Джерри используя свою сексуальность…

— Да ладно, Лия, ну правда: ты же не думаешь, что люди действительно так себя ведут?

— О да, Селли, они так ведут себя. Возьмём, к примеру, твой роман с Лафкиным. Очевидно, для тебя это было чистым переносом: проекцией желания своего отца на удобного, старшего мужчину.

— Подожди минутку, — возразила Селестина, в её тоне была смесь раздражения и веселья. — "Перенос", "проекция" — это психолепет с одного из ваших занятий?

— Все в порядке. — Лия отмахнулась от возражений. — Забудь о Лафкине.

— Ты сказала: "Забудь о Лафкине". — Селестина фыркнула. — У меня есть для тебя новость. Он будет здесь на следующей неделе. И даже если он не появится, — добавила она, — сомневаюсь, что я когда-нибудь забуду свой первый ужин с ним.

Селестина стояла, прислонившись к холодильнику в просторной белой кухне Лафкина, попивая вино и наблюдая, как он добавляет последние штрихи к основному блюду. — Вот и все, — сказал он довольным тоном, отступив назад, чтобы полюбоваться пирогом с заварным кремом, — полчаса в духовке, и он будет готов. Я просто переброшу салат, и тогда мы сможем начать. Кстати, — добавил он, не глядя на неё, — сколько мужчин заметили твои несимметричные мочки ушей?

Селестина рассмеялась. — Кроме моего отца, ни один.

— Я так и думал. — Он достал вазу для салата и подошёл к Селестине, которая обеими руками прижимала к груди ножку бокала. Лишь подозрение на улыбку появилось в его глазах, когда он взял каждую мочку уха и начал сжимать их между указательными и большими пальцами, время от времени проводя указательными пальцами по внутренним краям её ушей. Селестина дрожала от удовольствия; этот мужчина нашёл её вторую наиболее чувствительную эрогенную зону и не отпускал. Медленно он притянул её за уши к себе. — Я бы хотел попробовать тебя на вкус, прежде чем мы сядем, — прошептал он. Его язык мягко скользил по её губам, пока постепенно её рот слегка не приоткрылся, ровно настолько, чтобы в него мог войти его язык. Он продолжил свои исследования. Внезапно он вытащил язык изо рта и медленно, очень медленно провёл им по её шее, точно в том месте, в котором она хотела. Когда кончик его языка вошёл в её ухо, она отпустила стакан и схватила его голову руками — чтоб удержать ли его там с его шаловливым языком или оттолкнуть, она сама не знала. Когда стекло разбилось у их ног, она вырвалась на свободу. — Ох, блин, извини, — выдохнула она.

— Ничего, — он засмеялся и продолжил бросать салат, а она наклонилась, чтобы собрать осколки.

— Тебе уже двадцать один год, да? — спросил он, когда они