Дилемма Кантора - Карл Джерасси

была играть лишь роль инертного вспомогательного материала — в Праге так всегда и было, — но как только бумагу убрали, насекомые счастливо размножились в Кембридже. — Кантору нравилось растягивать эту историю; это заставило его забыть о своей настоящей проблеме. — Европейская бумага изготавливается из других деревьев, не из тех, что североамериканская, которая производится из бальзамической пихты. Из бальзамической мякоти выделили то, что с тех пор называют "бумажным фактором", вызывающим аномальный рост и преждевременную гибель насекомых. Я до сих пор помню заключение их очень серьёзной статьи: Boston Globe и Wall Street Journal были тормозящими развитие насекомых, тогда как Nature и The Times of London были безвредными для них.

— Леонардо, я поражена размахом области твоих познаний: мы начали с опухолей, а закончили тормозящим эффектом Wall Street Journal. — Она подняла бокал вина. — Давай же выпьем за что-нибудь столь же забавное в эксперименте доктора Стаффорда.

— Это было бы здорово, — мрачно ответил он, — но мы, возможно, никогда этого не узнаем. Когда Краусс потерпел неудачу во второй раз, я поручил Стаффорду провести эксперимент вместе со мной в моей лаборатории рядом с моим офисом.

— И?

— И это сработало.

— Так это чудесно! — просияла она, — ты, должно быть, был доволен. Что на это сказал человек из Гарварда?

Кантор продолжил, как будто не слышал её последнего вопроса.

— Пару месяцев назад я подумал об ещё одной проверке моей теории. Концептуально сложнее, но экспериментально проще. Я решил поработать над этим сам.

Он посмотрел на неё полуизвиняющимся взглядом.

— Вот почему я не был ни в Чикаго, ни где-либо ещё. Ты первая, кто узнает, над чем я работаю. Все, что мне нужно, это ещё неделя или две, чтобы выяснить… — Он не закончил предложение. Что он мог сказать? Что он тогда узнает, придётся ли ему бичевать себя публично?

— Но я не понимаю. Зачем ты начинаешь новый эксперимент? Если у Стаффорда не возникло никаких затруднений с воспроизведением результатов эксперимента в твоём присутствии, почему бы не позволить гарвардцам повторить его ещё раз? Или ещё проще: пригласи кого-нибудь из Гарварда прийти к вам в лабораторию и провести эксперимент со Стаффордом так же, как сделал ты.

«Пола не дура», подумал он с восхищением.

— Теперь ближе к правде: А что, если в следующий раз это снова не сработает? Помни, это не эксперимент, который занимает всего пару дней: на его завершение потребуются недели. Если мы сможем добиться успеха только в присутствии Стаффорда, то это не настоящий эксперимент. Не в контексте общественного договора, о котором я говорил. Знаешь, что мне тогда придётся сделать? Опубликовать в том же журнале опровержение, в котором говорится, что эксперимент по какой-то неизвестной причине не подлежит повторению. С точки зрения Краусса и ему подобных это будет конец моей концепции генерализованного онкогенеза. Это уже вопрос не Нобелевской премии, а доверия ко мне, как к учёному. Тебе знакомо слово Schadenfreude[19]?

— Нет.

— Это одно из тех немецких слов, таких как Gestalt[20] или Weltschmerz[21], которое имеет особый привкус, которому нет эквивалента в английском — «злорадство». Но Schadenfreude более тонкое и в то же время более злое. Чем безупречнее ваша репутация и чем от более значимой работы вы отказываетесь, тем сильнее будет Schadenfreude среди ваших коллег.

— Я не могу поверить в то, что ты говоришь, — воскликнула Пола, — вы, учёные, сторонники общественного договора, злорадствуете, как и другие смертные, когда кто-то совершает ошибку? Даже когда он признает ошибку?

Кантор вздохнул:

— Боюсь, что ответ — да. Я тоже был в этом виновен. Я имею в виду злорадство, — быстро добавил он. — Мне никогда не приходилось отказываться от своих опубликованных работ, и я надеюсь, что на этот раз мне тоже не придётся этого делать. Из-за редкости таких событий, невинных или нет…

— Что значит "нет"? — вмешалась Пола.

— Манипуляция данными, даже откровенное мошенничество.

— Так бывает?

— Не часто, — твёрдо ответил он. — Но, как я уже сказал, именно из-за редкости подобных опровержений память на них у людей невероятно длинная: я думаю, длиной в целую жизнь. Из-за нашей взаимной зависимости друг от друга и нашей потребности в абсолютном доверии, если чьё-то доверие к науке подорвано, его невозможно полностью восстановить. Чаще всего оно уходит навсегда.

— Чего же вы ожидаете друг от друга? Абсолютного совершенства? — воскликнула Пола.

— Конечно, нет. Но если работа важна, если она влияет на мысли или направление исследований многих других, обвинение будет звучать так: — Почему вы опубликовали это в такой спешке? Почему вы не подождали, пока ваши результаты будут подтверждены?

— А что бы ты ответил, Леонардо, если бы тебя спросили, почему вы опубликовали в такой спешке?

— Честно говоря, большинство учёных страдают от своего рода диссоциативного расстройства личности: с одной стороны, они строгие сторонники экспериментального метода, с его набором правил и познанием, в качестве верховной цели; с другой стороны, они — подверженные ошибкам человеческие существа со всеми сопутствующими эмоциональными слабостями. Я сейчас говорю о слабостях. Мы все знаем, что в современной науке наибольший профессиональный риск — это одновременное открытие. Если моя теория верна, то я абсолютно уверен, что рано или поздно — а в такой высококонкурентной сфере, как моя, вероятно, рано, а не поздно, — кому-нибудь придёт в голову та же идея. Стремление учёного, его самооценка на самом деле основаны на очень простом желании: признании своих коллег, Краусов этого мира. Такое признание даётся только за оригинальность, а это, по сути, означает, что вы должны быть первым. Неудивительно, что стремление к приоритету огромно. И единственный способ для нас — включая меня — установить приоритет — это узнать, кто опубликовал своё открытие первым. Ты кажешься очень задумчивой, Пола. Я разочаровал тебя?

Она долго колебалась, прежде чем ответить:

— Не столько разочаровал, сколько просто лишил иллюзий. И поэтому ты никому не рассказал о своей последней идее, которая могла бы стать независимым подтверждением твоей теории? Чтобы точно знать, что никто не опубликует это первым?

Он кивнул.

— Я полагаю, да.

— Леонардо, последний вопрос. — Она наклонилась к нему через стол. — Почему ты сам делаешь эту работу, спрятавшись в своей лаборатории и ни с кем не видясь? Почему ты не попросил своего человека Стаффорда сделать всю работу, как он сделал её в первый раз? Разве он не лучший исследователь в твоей группе? Что изменилось на этот раз?

— Хороший учёный меняет только одну переменную за раз. — Пола Карри выглядела озадаченной. — Что это должно означать?

— Я больше не доверяю Стаффорду.