Оторвановские новости - Владимир Павлович Чекменев

Несколько дней назад выпал снег, крепко морозило. На Рубахине подшитые валенки, овчинная шуба, большие рукавицы, а шапка с поднятыми ушами по-молодецки сдвинута на затылок. Он усадил Вадима и Фаину в сани. Лукерья вынесла тулуп, накрыла им ноги молодых, сбегала за шалью, накинула ее на дочь.

— Не надо, мама, тепло мне.

— Это сейчас тепло, а в чистом поле до костей продрогнете, — возразила Лукерья. — Укутывайся, укутывайся.

— Дело мать говорит, — поддержал жену Пахом Рубахин, опуская у шапки уши. — Накручивайте на себя больше, по радио обещали до двадцати семи градусов мороза. Модничать весной будем.

В воздухе едва заметно мелькал иней, вдалеке виднелась синеватая дымка. Лошади бежали резво, не дожидаясь кнута. В их гривы вплетены красные ленты. На груди каждого сидящего в санях по красному банту.

— Завмаг Лащилин опять маркитанил, — сказал дед Пахом. — Ты не слыхал, Павлыч?

— Нет, не слыхал.

— Грибы он продавал. На килограмм соленых груздей — полкило гнилой селедки давал в нагрузку. Раньше на эту селедку глядеть никто не хотел, а это берут, помалкивают. Не возьмешь нагрузку, не получишь грибов. Подходит моя очередь, говорю Лащилину: «Взвесь мне грамм триста, на закуску». Взвесил, завернул в бумагу, кидает на весы маленькую ржавую рыбешку. Я беру ее за хвост, кладу на прилавок, говорю: «Себе, возьми ее, родню угостишь». А ему мои слова что серпом по ноге, аж завертелся. Потом как заорет: «Не хочешь кулеш — ничего не ешь! Уходи!» Порвал мой кулек, бросил грибы в бочку. Тогда я спрашиваю: «А почему ты грузди продаешь из своей посудины? Грибы государственные, а бочка твоя личная. Значит, насолил с женой груздей, а продаешь их в магазине? Да еще с гнилой нагрузкой! Я ведь твою бочку наизусть помню…» Завмаг отпирается, я наступаю: «Покажи бумаги, по которым ты в районе товар получал. Покажи!» Лащилин ни в какую! Тут другие тоже стали бумаги требовать. Как ни упирался он, а документы все-таки пришлось показать. По-моему оказалось: соленые грибы он привез из дома. Прижали мы его, стал оправдываться: «В интересах народа грибами торгую. Редкостный товар, в районе его не дают, а народ нуждается. Вот я и позаботился. А заодно и селедку решил тово… Чего ей зря в магазине лежать?.. Но раз вы не хотите ее брать, не надо…» Заюлил, заюлил… Чует мое сердце, Павлыч, угодит наш завмаг на казенные хлеба. Как ты думаешь?

— Непременно угодит, если вовремя не бросит заниматься махинациями, — ответил Вадим.

Свидетелями у Вадима и Фаины при регистрации брака были Оксана Краснова и ее жених. Юрий Шапкин — тот самым конопатый парень, который провожал Оксану после танцев в памятный вечер, когда Вадима и Фаину заперли в боковушке. После поздравлений все выпили шампанского, молодоженом сфотографировали сначала одних, потом вместе со свидетелями, дедом Пахомом и гармонистом Петькой Жукаревым.

— Желаем еще… в разных позах, — сказал веселенький Рубахин фотографу и налил ему бокал шампанскою: — Вздрогни на здоровье молодых.

Фотограф «вздрогнул» и продолжил свое дело. Дед Пахом позировал в загсе, позировал у загса, в санях — и все рядом с молодежью. Наконец он повалился спиной на солому, взял вожжи, трахнул пустую бутылку об оглоблю, гикнул, и тройка быстроногих скакунов помчалась, звеня колокольчиками.

Когда выехали в чистое поле, кучер придержал коней, вытащил кисет.

— Перекурим, тачки смажем…

Лошади перешли на быстрый шаг. Молодежь зашумела:

— Давайте споем какую-нибудь песню!

— «Скакал казак через долину»!

— Нет, давайте что-нибудь поновей!

— «Цыганка гадала»!

— Вот сказанул! Она же еще старей! К тому же слишком грустная для такого хорошего дня! Веселую надо!

— «Четыре неразлучных таракана и сверчок»!

— Так ее уже больше десяти лет не поют…

— Тьфу на ваших тараканов! — плюнул дед Пахом. — Нашли чего воспевать. Я когда увижу где-нибудь это насекомое, у меня аппетит пропадает. Лучше не говорите мне про них! Давайте споем «Оренбургский пуховый платок». Эта песня не то что ваши тараканы. Эта песня давнишняя, но никогда не постареет, потому что про материнскую любовь она. Петька, настраивайся!

Гармонист сделал пробный пробег пальцами по пуговицам и заиграл «Оренбургский пуховый плиток», пели охотно, задорно. Перед въездом в деревню Пахом Рубахин сказал:

— Теперь переключаемся на частушки. Обычай такой: по деревне мчимся рысью, гармонь по всю длину, припевки по весь голос. Вадим и Фаина, сидите молча, вам положено соблюдать благородство. Остальные орите, свистите, визжите под гармонь…

Дед Пахом встал, широко расставил ноги.

— И-их! — дернул он вожжи, махнул кнутом.

Кони понеслись, из-под копыт брызгал снег, звонче зазвенели колокольчики. Петька Жукарев рванул гармонь, качнулся назад так, что слетела в сани шапка. Он лихо засвистел, припал ухом к гармони. Черные волосы Петьки рассыпались, упали на глаза, но он не обращал на это внимания, длинно растягивал мехи. Вадим поправил ему волосы, надел на него шапку.

Пахом Рубахин по весь голос запел:

Эх, страданья,

Чтоб ты здохла,

По тебе я

Вся иссохла!..

Петька Жукарев оторвал ухо от гармони, возразил деду Пахому:

К черту все страдания,

Они таперича пустяк,

Крепко с милой обнимаюсь,

Так, что косточки хрустят!..

И опять припал ухом к гармони.

До дома Рубахиных мчались минуты три. И все эти минуты на санях не смолкали ухарские частушки, не смолкала гармонь. Люди выбегали из своих домов, торопливо накидывая на себя теплую одежду, глазели на свадебное веселье.

— Молодые едут! Молодые! — неслись крики.

Народ бежал к дому Рубахиных, спешили посмотреть, как будут встречать молодоженов. А там уже давно услышали звон колокольчиков. Братья Фаины выбежали за калитку — без пальто, без пиджаков, без шапок. За ними устремились их жены. Все навеселе, румяные. У калитки толпились любопытные. У веранды стояла мать Фаины и окружении своих сестер и братьев. В руках у нее каравай хлеба, накрытый полотенцем.

Тройка подкатила к забору. Старшин сын деда Пахома Федор схватил под уздцы разгоряченных лошади Они храпели, били копытами затвердевший снег, рвались вперед. На помощь Федору подоспел младший брат Лукерьи Рубахиной Серега. Вдвоем они усмирили разошедшихся скакунов.

Вадим и Фаина слезли с саней и тихо пошли вод ручку к калитке. Их с головы до ног осыпали зерном.

— Кирька! Миколай! Бросайте деньги! — послышался голос деда Пахома.

Под ноги молодоженов посыпались монеты.

— Бросайте гуще! Не жалейте, мать вашу за могу! — командовал Пахом Рубахин, и сам вытащил из кармана горсть денег, кинул их на дорожку, по которой шли Вадим и Фаина.

Монеты дождем падали на