Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Разброд и шатания, по случаю предстоящего объединения партизан под командованием красных, начались и в отряде Рудного.

– Да в гробу я видел ихние приказы и распоряжения, – кричал на одном из совещаний в штабе Аргунцев. – Они там имеют единый фронт, прикрытые фланги, подвоз подкреплений и боеприпасов, а мы тут крутись как хочешь! Постоянно толкают нас из огня да в полымя. В результате нашими руками хотят жар загребать. Мы своих ребят ни за понюх табаку положим, а ваши красные командиры потом будут награды получать. Да и почему мы, сражающиеся за отдельную республику, должны выполнять повеление каких-то деятелей из Кремля? Они, по сути, лишь наши союзники.

Скандалили по поводу приказа, в котором значилось: «Партизанскому отряду Ю.М. Рудного, воссоединившись с соседними отрядами, выдвинуться навстречу частям Красной армии». Это означало, что следует оставить контролируемый район и пуститься в рискованный поход. Но все понимали, что стоит только уйти из этих мест, как в находившиеся под контролем партизан села и деревни тут же хлынут каратели, и начнется дикая расправа над всеми, кто проявлял хоть какое-то сочувствие к партизанам. А у многих там жили родные, близкие и друзья.

– Не кипятись, Андреич, – успокаивал его Рудный. – Придет Красная армия, и что, ты с белыми, что ли, за границу подашься? Или как? Тут уж надо выбирать с кем ты, с Россией или с ошметками буржуазного мира?

– Да что-то я никак не пойму, почему Россией все какая-то нерусь командует. – Как истинный казак Аргунцев недолюбливал иногородних, не говоря уже об инородцах. – Вон, посмотри, одни фамилии-то чего стоят. То латыши, то поляки, то евреи. Уж они-то России благо на блюдечке и принесут. Да лучше я к староверам в скиты уйду, и валитесь вы с вашими благодетелями, которым кровь русских солдат, что водица. Они целые дивизии на пулеметы в лобовую бросают, мол, ничего, русские бабы еще нарожают. Так и с нами поступят. Помяни мое слово.

– А что, царь твой, почитай чистокровный немец, вас в мировую войну жалел или в русско-японскую, – начинал свирепеть Рудный.

– Ты не путай божий дар с яичницей, – огрызался Аргунцев, – тогда всенародный подъем был. Немцев и их союзников надо было отшвырнуть от границ земли российской. Ты вот, поди, еще в школярах ходил, а я в ту пору добровольцем на фронт пошел. И генералы у нас были русские, к примеру тот же Брусилов.

– Да будет тебе известно, Александр Андреевич, – язвительно усмехнулся Рудный, – что генерал Брусилов сейчас входит в число бывших царских офицеров, перешедших на службу в Красную армию.

Это известие немало озадачило Аргунцева, который когда-то служил под командованием знаменитого генерала.

– А не брешешь? – растерянно спросил он.

– Ну, слово офицера дать не могу, поскольку оным не являюсь. Но вот памятью матери поклянусь, – искренне произнес Рудный.

– Да, дела. Надо же. Как же он с этими Дрыгисами, Бронштейнами, иже с ними, там уживается? Меня в тайге– то от них с души воротит. – Аргунцев замолчал и надолго задумался.

Будучи очевидцем этой перепалки, Арсений и сам толком не знал, как отнестись к грядущим переменам. С одной стороны, ему было все равно кому служить, ДВР или революционной России, но отделенные тысячами верст от центра страны дальневосточники, за годы революции и Гражданской войны, уже как бы привыкли к мысли, что они сами по себе, а Россия это нечто далекое, чуть ли не эфемерное. Только рельсы железной дороги приносили вести из пылающего и бушующего где-то за горами за долами государства, и кто знает, как сложилась бы судьба этого богатого природными ресурсами, но столь малонаселенного уголка бывшей Российской империи, не случись эта японская агрессия. С другой стороны, как истинный россиянин, он хотел жить в составе единого могучего государства. Была еще третья сторона – его ждала Ира. С ней он мог отправиться в чудесное путешествие за дальние моря. И тут же он вспоминал о боевом товариществе: «Как же это, вот так взять и оставить Андреича, Тимоху, да того же Евсеича»? Прикипел он к ним сердцем, многим, порой даже жизнью им обязан, но уж если начались разброд и шатания среди партизан, то рано или поздно все же придется принимать решение с кем быть, и лучше принимать его пораньше.

С этими сомнениями обратился он к старому солдату Евсеичу. Тот, как всегда, что-то зашивал – чинил, подлатывал потрепанную шубейку. Перекусив нитку, он критически осмотрел свою работу, а затем сказал: «Иди к своей зазнобе, иди и не сомневайся. Не ровен час, убьют. Ты и так в женихах загулялся. Пора и о семье подумать. Оно ведь как бывает, хорошая баба, она ведь как золотой самородок – попадается редко. Просмотришь сейчас и будешь потом подбирать невесть что и всю жизнь жалеть. Без семьи человек ничто, так, перекати поле. Поэтому, ежели решил, то действуй – ступай к своей суженой, а тут и без тебя разберутся… Я вот тоже подумываю, может, податься в то сельцо, где, помнишь, стояли. Там одна такая обстоятельная женщина мне глянулась. Я ей крышу и печь подправил. Да и я ей вроде пришелся по сердцу. А что, вдовая, хозяйство имеется. Будет с кем старость встретить». Евсеич раскурил трубочку и замолчал.

Аргунцев слушал Сеню, но думал о чем-то своем. Когда речь зашла о Варе, он встрепенулся: «Неужто помнит? Любит, говоришь… Да и я ее никак забыть не могу. Надо написать письмо и передать ей. Пусть ждет. Да вот и будет тебе оказия к своей Ирине добраться. Погоди немного, пошлю тебя с заданием, а там поступай как знаешь. Может, скоро и свидимся».

Арсений решился наконец задать своему командиру давно мучавший его вопрос: «Послушай, а почему вот ты, почитай кадровый офицер, прошедший войну и имеющий награды, не примкнул к белым и, вообще, что ты думаешь о дальнейшей службе?»

Андреич немного подумал и ответил: «Понимаешь, Сеня, я не кадровый офицер, а кадровый казак. Мои предки сотни лет служили России и никому больше. Вот и мне ходу за рубеж нету. Буду служить, коли возьмут, а не возьмут, что ж, могу и землю возделывать, да и профессия у меня есть. Где бы я не был, мой долг служить. Служилые мы люди. Родине служим как Пресвятой Богородице, поскольку иначе себя не мыслим. Так что нравятся или не нравятся мне красные, а я не с ними, а с