Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню

Милдред прислушивалась, гадая, приехал ли мастер Чарльз, не проснулась ли молодая леди и, главное, почему она сделала такую глупость, вмешавшись в дела других людей? Какое ей дело, попадут ли они в Царство Божие? Да если б она сама поджаривалась, никто, ни один из них не сделал бы и шагу, чтобы снять ее с вертела… Да, точно, не сделал бы и шагу.

Миссис Таили беспокоилась о многом. И больше всего о значении воззваний Голландки. Откуда она знает о настоящем положении вещей?

Служанка тихо пошла вниз — ей не хотелось разбудить Элис, потом заглянула в маленькую комнатку Питера под лестницей. Там было пусто. Милдред пошла в кухню — тоже никого.

Она по привычке походила из угла в угол, переставила кастрюли и глиняную посуду, осмотрела углы со свечой, сняла утюг, стоявший на подоконнике, приоткрыла ставни и выглянула на мощеный двор, поросший травой.

Никого.

Беспокойная старуха подошла к задней двери — щеколда была на месте, развернулась и пошла в гостиную. Тут пахло цветами, на маленьком столике с изогнутыми ножками была корзинка с рукоделием Элис, лежали муслиновые обрезки, нитки и ленты — свидетельство вечерней работы над каким-то предметом туалета: красивые пальчики и грустные глаза теперь постоянно были заняты.

Ну, мастера Чарльза здесь нет.

Милдред с ворчанием вышла и снова подошла к задней двери, тихо открыла ее, проковыляла по неровному мощеному двору к задним воротам, проскользнула в них и пошла по узкой дороге, что, петляя меж деревьев, нависала над краем ущелья.

Снова прислушалась, но напрасно. Был слышен только шелест листьев от заигрываний легкого ночного ветерка, и над лощиной временами звучали устрашающие звуки, похожие на протяжное шипение, — к счастью, Милдред знала, что их издавала сова.

Служанка изредка что-то раздраженно бормотала. Что будет, если по несчастливой случайности или по ошибке Питера хозяин постучит в переднюю дверь? Конечно, его молодая жена тут же слетит вниз, чтобы встретить своего ненаглядного, он обнимет ее, а в это время из низкого окна Голландка может подслушать каждое слово и почти коснуться их голов, высунув руку.

Помимо ужасной сцены, это приведет к неприятным последствиям для самой Милдред.

«Эта женщина — сумасшедшая, она само зло. Уж сколько раз она могла размозжить мне голову в приступе гнева, если б я не была бдительна. Похожая на зарубку отметина от стеклянного графина, который она бросила мне в голову, до сих пор видна надверной раме у основания лестницы. Бестия! Благодарю Бога, что она ослепла, хотя бы этим выходкам пришел конец. Но она дьявольское отродье, и было бы желание, а возможность сотворить зло найдется. Пусть она слепа, а все равно от нее чего угодно можно ожидать».

Милдред шла к выгону Кресел и, откуда ожидала появления Чарльза Фэрфилда.

Не удивительно, что она нервничала, — слишком много катастроф могло случиться. Если бы она могла перехватить хозяина, какой-то части неприятностей можно было бы избежать. Тугоухой она не была, напротив, ее слух был острым. Но прислушивалась она напрасно.

Опасаясь, как бы в доме не случилось чего в ее отсутствие, Милдред уже хотела пойти назад, когда ей показалось, что она слышит далекий цокот копыт по дороге. Старое сердце забилось сильнее, она нахмурилась, приложила к уху худую руку — каждая морщинистая костяшка пальцев, каждый ноготь с грязью под ним были отчетливо видны в лунном свете — и сказала вслух: «Тише», будто хотела успокоить шелестящие деревья.

Да, это цокот копыт. Милдред молилась Богу, чтобы слепая не услышала его. Было время, когда она наслаждалась скандалами между Голландкой и мастером Чарльзом, но годы учат нас ценить спокойствие, пророческие инстинкты растущей беспомощности обезоруживают нашу задиристость, и все, кроме совсем уж распутных душ, становятся мягче и добрее по мере приближения часа расставания с этим миром.

Цокот становился ближе и громче, и Милдред в тревоге делала то пять шагов, то двадцать, чтобы встретить ездока.

И вот появился Питер верхом на муле. Кажется, он принял Милдред за призрака, потому что резко остановился в двадцати ярдах от нее и сказал:

— Господи! Что это?

— Это я, Питер, миссис Таили. Он едет?

— Я не узнал тебя, женщина. Нет, я встретил его у камня.

— Так он не едет? — уточнила Милдред.

— Нет.

— Уф, слава богу… Ну и что ты сказал ему?

— Я передал ему сообщение. Сначала он расспросил о молодой леди, я рассказал, как она, а потом передал твое сообщение…

— И?

— Слово в слово. Он задумался, потом спросил, говорила ли хозяйка с ней — ну с этой, что из Хокстона, — я сказал, что не знаю. Он спросил, тихо ли дома, не идет ли разговор на повышенных тонах, не причиняет ли гостья проблем, и я сказал, что нет, насколько мне известно. Тогда он говорит: «Я думаю, Питер, что лучше позволить мастеру Гарри решить это дело, как он хочет, поэтому я вернусь в Дарвайнд, а ты завтра скачи на лошади в Уиверн, мой брат должен быть там. И скажи Милдред, что я благодарю ее за заботу о нас и что она получит от меня известие через несколько дней. Только помни, никому не говори, что видел меня». Ну я спросил: «Это все?» Он помолчал и сказал, что да, пока все. А потом он снова говорит: «Передай Милдред, что я напишу ей, и скажи ей, где я. Только вот что, Питер. Ты сам поедешь на почту и проследишь, чтобы письма попадали к тому, кому они адресованы: письма хозяйке — к хозяйке, письма, адресованные Милдред, — к Милдред, и не разговаривай с персоной, которая приехала в усадьбу, а если она каким-то образом заговорит с тобой, будь начеку, ничего не говори и уходи от нее как можно скорее. От нее легко сбежать, потому что она слепа».

— Да, — подтвердила Милдред, — точно крот. Продолжай.

— Потом он говорит: «Доброй ночи, Питер, езжай домой». Ну, я пожелал ему удачи и поехал, а когда немного отъехал, то оглянулся через плечо и увидел, что он стоит на том же самом месте, неподвижный, как камень у обочины. Наверное, размышлял.

— Это все? — спросила Милдред.

— Все.

— Вводи мула очень тихо, Питер, или оставь на выпасе на ночь. Не хочешь оставлять, так не греми уздечкой и не хлопай дверью. У гостьи слух, как у зайца, и она будет задавать вопросы. Когда закончишь в конюшне, иди в дом, и я