Тайна поместья Уиверн - Джозеф Шеридан Ле Фаню

— Вы сильно изменились. Хотелось бы мне знать, кто бы не изменился за восемнадцать лет, я тоже изменилась с тех пор.

— Неудивительно, — сказала гостья спокойно. — Он когда-нибудь рассказывал тебе, как мы поссорились?

— Нет, — ответила Милдред.

— Он очень скрытен…

— Намного скрытнее мастера Гарри, — согласилась Милдред.

— Ну мы-то с тобой, Милдред, никогда не можем что-то утаивать. Хлеб-соль ешь, а правду режь. Знаешь, мне наплевать и на тебя, и него, и на архиепископа Кентерберийского, но ты — ты вся раскаяние и приличие. Как я выгляжу — уставшей?

— Уставшей, да. Вам нужно было еще час назад лечь спать, вы белая, как тарелка, мадам.

— Белые тарелки? Давным-давно у нас был белый сервиз.

— Да, сервиз тот же, мадам. Во времена моей матери он был на много предметов, а сейчас неполный: кажется, осталось не больше трех тарелок и треснутая масленка. За эту масленку не дадут и трех полпенсов на аукционе, а все эта маленькая неумеха, моя помощница, которая ничего не может сделать правильно, это она смахнула масленку с полки.

— Так я сегодня плохо выгляжу? — спросила женщина.

— Было бы лучше, если б был небольшой румянец на щеках, мадам, — вздохнула Милдред.

— Теперь у меня никогда не бывает румянца — всегда бледная, бледная, бледная. Но от меня не пахнет?

— Ну, нет.

— Ха! Я знала, что нет, и я скорее предпочту быть немного бледной. Мне не нравятся ваши крупные краснолицые женщины. В прошлом мае было семь лет, как я потеряла зрение. Некоторые люди гонимы, одно проклятие за другим — какая несправедливость! У меня нет и половины того, что есть у других, кто наслаждается здоровьем, богатством, положением. — Она помахала рукой перед лицом. — Сейчас все немного с ног на голову, но скоро все изменится.

Глава XXX

СТАРЫЙ СОЛДАТ СТАНОВИТСЯ ДОБРОДУШНЕЕ И ПУГАЕТ МИССИС ТАНЛИ

Через минуту гостья продолжила:

— Я тебе вот что скажу, старушка Таили, бесполезно болтать, когда не можешь поправиться, а когда желаешь отомстить, болтать тоже бесполезно, но зрение мое пропало, если и вижу, то только тени, и доктора говорят — никакой операции, это небезопасно в моем случае, лечения никакого нет… Ну что же, да будет так. — Она помолчала. — А ведь когда-то мне нравились платья, я хорошо одевалась.

— Прекрасно одевались! — воскликнула Милдред, вспомнив, как восхищалась французскими и лондонскими нарядами, возможно, неуместными в глуши Карвелла.

Женщина улыбнулась, почти рассмеялась от удовлетворенного тщеславия.

— Да, я хорошо одевалась, лучше, чем молодые неряхи и уж тем более дамы в возрасте в вашем болоте. Как же я смеялась над ними! Я ходила в церковь и на скачки, чтобы и себя показать, и на них посмотреть. Ну ничего, еще будут лучшие времена: сквайр в Уиверне не будет жить вечно, он же не Вечный Жид. Сколько ему? Уже почти сто, я думаю. А так как Чарльз, наследник, — мой муж, я заберу тебя туда, если хочешь, или, если тебе здесь нравится больше, подарю уютный домик с садом и клочок земли, дам скромное ежемесячное пособие. Ты мне была верна, Милдред, а я никогда не предаю друзей.

— Я старею, мадам, и глупею, и я никогда не была такой уж сильной, какой меня всегда считали. Но не буду отрицать, воля у меня всегда была сильнее, чем тело. Благослови вас Бог прожить несколько лет спокойно, так, как положено жить христианке, читать Библию, думать о себе… Не то чтобы я сделала что-то, чего мне надо стыдиться, нет, вовсе нет, я честная и воздержанная, слава Богу, семья и соседи могут подтвердить, что меня не в чем упрекнуть, но не буду отрицать, было бы неплохо, если б мои старые кости хоть немного отдохнули, — произнесла длинный монолог Милдред.

— Ха, милая, это верно, твои старые кости должны отдохнуть, — покивала женщина.

— Однажды они отдохнут на старом кладбище Карвелла, но не раньше, я думаю, — вздохнула миссис Таили.

— Глупость, какая глупость! До последнего путешествия у тебя еще много лет в запасе, ты еще увидишь меня в роли миссис Вэрвилд из Уиверна, и для тебя это будут лучшие дни.

Старый Солдат, а вы уже, наверное, поняли, что это она и есть, или Голландка, как ее называли в этом уединенном уголке, вяло зевнула.

— Ну, мадам, если вы устали, то и я тоже, — сказала миссис Таили немного язвительно. — А что касается спокойствия в земном мире, то я выбросила эту чушь из головы много лет назад. Я видела мало добра и еще меньше искала его. Чего ж искать, если все равно не найдешь. А что касается крыши над головой, да клочка земли, о котором вы говорили, да еще и содержания за просто так — я не верю, что кому-то может так повезти.

— Послушай меня, Милдред, — голос женщины стал чуть громче. — Ты не веришь, потому что я не поклялась? Запомни раз и навсегда: тот день, когда я стану хозяйкой Уиверна, будет счастливым и для тебя. Да, я бываю резкой и суровой, но я никогда не забываю тех, кто помогает мне. Ты можешь оказать мне услугу завтра или послезавтра, и помни, если ты будешь рядом со мной, то и я буду рядом с тобой. Только попроси, и ты это получишь, — проси что угодно.

— Ну, мадам… Что за разговор? Боже, мадам, разве я не знаю мир, что это за место? Мне много чего обещали в свое время, но я все еще здесь — среди горшков и сковородок, по локоть в мыльной воде каждую субботу. Вот что выходит из обещаний, которыми осыпали Милдред Таили.

— Ха! Как ты когда-то говорила, это долгая дорога, у которой нет поворота. Выпьешь стаканчик? — Крепко сжимая бутылку бренди за горлышко, женщина водрузила ее на столик.

— Я не буду бренди, не буду ничего, спасибо, мадам.

— Что? Не будешь бренди? Ах, милочка, какая ерунда!

— Нет, мадам, спасибо, я никогда не пью ничего такого, разве что кружку пива после стирки или что-то подобное, но моя голова никогда не вынесет бренди.

— Раз — и все, ну же, — уговаривала Голландка.

— Нет, спасибо, мадам, ничего такого я пить не буду» с вашего позволения.

— Упрямая как осел! Что тебе стоит выпить глоточек со старым другом после такого долгого отсутствия… Ну же, Милдред, давай, где стакан?

— Вот стакан, мадам, но ни капли для меня, я не буду пить.

— Не со мной, я полагаю? Но если ты хотела