Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

в воде и напоминал светящийся нимб. Я взяла ее голову в руки, положив большие пальцы на щеки, и убрала грязь из глаз. Почесала любимое местечко за ушами, пригладила шерсть, чтобы волоски лежали в одном направлении, будто после профессиональной укладки. Почистила ей зубы, помассировала лапы. Затем спустила воду, и клочки шерсти стали лениво крутиться в отверстии слива, как морские водоросли. Я разговаривала с Силвер коротко и тихо, пока меня не начало клонить в сон. Тогда мы пошли в спальню. Пол нагрелся от дневного солнца. Пылинки свободно кружились под окном, и некому было их ловить.

Я задернула шторы, улеглась рядом с Силвер и уснула. Солнечные лучи образовали на наших телах рисунок, будто мы находились в клетке. Когда я проснулась, был уже вечер. Силвер до сих пор лежала у меня на руках, и оказалось, что я пропустила мамин звонок.

Мама взяла трубку после второго гудка.

– Кэти, – сказала она.

– Мам.

– Звоню поздравить тебя с днем рождения.

Появилось ощущение, что я вышла из своего тела и оно, маленькое, лежит где-то внизу. Я смотрела на него с высоты: словно чернильное пятно на белоснежных простынях. Похоже, мама не сердилась. Но тон был непохож на обычный.

– Спасибо, – сказала я.

– Знаю, я опоздала.

– Ну, я твой день рождения тоже пропустила.

– Точно, – согласилась она. – Ты меня наказывала. Я-то тебя знаю.

Она вечно так говорила: «Я-то тебя знаю». Будто для себя самой я была загадкой, секретом, который мама никогда мне не откроет. Хотя нельзя отрицать, что отчасти я всегда оставалась той же самой девочкой, которую она видела в мои четыре, семь или десять лет. Разговаривая с мамой, я превращалась в хорошую или в плохую дочку, глупую или застенчивую, но неизменно ищущую мамин мизинец в любой толпе.

Но я-то тоже ее знала, и знала достаточно, чтобы понимать, почему она не отвечала на мои звонки. Ей хотелось отомстить. Она тоже стремилась меня наказать.

– Ты чувствовала себя виноватой? – спросила я.

– Очень, – ответила она. – Ты как следует меня наказала.

У меня чуть не сорвалось с языка: «И у кого же я научилась?»

– Почему ты звонишь сейчас?

– Я убирала в доме. – Голос у мамы потеплел. – И нашла твои рисунки. Овечку. Водяные лилии. Знаешь, ты ведь была очень талантливой. За водяные лилии даже получила приз, помнишь?

– Да, – подтвердила я, – помню.

– Раньше ты целыми днями рисовала. Отказывалась есть и пить. Иногда даже пи́сала в штаны, помнишь?

– Помню. – Я делала так специально, чтобы порадовать маму. Своей преданностью, своей беспомощностью. Беспорядком, который ей так нравилось убирать за мной.

– Интересно, почему я не отдала тебя учиться. У тебя хорошо получалось. Не стоило бросать.

– Знаю.

Застарелый гнев внутри меня превратился в грусть. Видимо, мы не станем обсуждать наше молчание. Как и в мой прошлый приезд, мама знала только один способ общаться со мной: реанимировать ребенка, которым я больше не являлась. Вспоминать времена, когда наши отношения были живыми. Кто тут виноват?

Мама спросила, приеду ли я домой.

– Может, навещу тебя зимой, – ответила я, – но я собираюсь остаться в Нью-Йорке.

– Хорошо. А ты потянешь?

Я рассказала ей о квартире двоюродной сестры Лу.

– И после окончания учебы я продолжила работать в университетской библиотеке.

– И все еще работаешь там?

– Нет, – призналась я. – Моя работа закончилась две недели назад. Но я ищу новую.

– Тебе нужны деньги?

– Нет, – сказала я, а потом исправилась: – Вообще-то нужны, но ты не беспокойся.

– Почему ты не попросила у меня?

Свободной рукой я стиснула ту, которая держала телефон. Голова Силвер, лежавшая у меня на сгибе локтя, теперь сползла на бедро.

– Джеймс очень щедрый, – пояснила я.

– Джеймс?

– Мой парень.

– Твой парень? – Она помолчала. – Ты берешь деньги у чужих людей?

– Нет, – запротестовала я, – ничего подобного. Почему-то у тебя это звучит отвратительно.

– Это и есть отвратительно, – заявила она. – Пользоваться деньгами людей, которые не любят тебя.

– Джеймс меня любит.

Мама рассмеялась. Я сжала лапу Силвер.

– А ты любишь его? Нет? Ты им пользуешься, вот что ты делаешь.

– Он сказал, что любит меня, – не сдавалась я. – У нас хорошие отношения.

– Ладно, он тебя любит, и тебя это устраивает. Скажи, а сестра Лу тоже тебя любит? Считаешь, она постесняется тебя выкинуть, если ей самой понадобится квартира? Что ты тогда будешь делать? Переедешь к своему новому парню, потому что любишь его? Умоляю. Просто унизительно.

В носу и в горле стало горячо.

– В отношениях нет ничего унизительного.

– Речь не о тебе. Это унизительно для меня.

– Почему?

– Я твоя мать, – отчеканила она. – Ты должна была обратиться ко мне. Должна была взять деньги у меня.

– Мне не хотелось.

– Считаешь, я не смогу тебя содержать? – спросила она. – Ведь так?

Я закрыла глаза, хотя смысла не было: я уже плакала. Пришлось повернуть голову, чтобы слезы не капали на Силвер.

– Мне не хотелось просить.

– Кэти, я знаю, между нами больше нет близости. Но не верится, что ты скорее положишься на щедрость незнакомца, чем обратишься к собственной матери.

– Прости, – произнесла я, но она уже повесила трубку.

Не прошло и минуты, как высветилось оповещение от банка. Мама перечислила мне двести пятьдесят долларов. Телефон в ладони, казалось, раскалился. Интересно, как мама выбрала сумму: добавила полтинник к двумстам долларам в порыве щедрости или, стремясь наказать, отняла от трехсот. В любом случае я знала, что она очень серьезно отнеслась к количеству денег. И все равно будет сомневаться и волноваться, что их недостаточно.

Сложно объяснить, почему я не могла просить у мамы деньги. В универе расходы на учебу и жилье покрывала стипендия, к тому же у меня была подработка. Но нечестно сказать, что я полагалась исключительно на собственные доходы. Лу часто платила за меня – за выпивку, за сумку, которая нам обеим понравилась, – с четкой и даже эгоистичной логикой: «Я самосовершенствуюсь, так что ты делаешь мне одолжение» или «Мне нравится, когда ты пьяная в хлам». Позже, когда Лу поняла, что в универе я работаю именно ради денег, а не ради строчки в резюме, она стала брать бо́льшую часть расходов на себя, если нуждалась в компании. Иногда она просто оплачивала такси или покупала билеты на концерт незнакомого мне артиста. Но пару раз я искренне хотела того же, что и Лу, и все равно позволяла ей заплатить за меня.

Доход мамы в лаборатории был таким низким, что на приходивших из школы бланках мне предлагался самый большой социальный пакет. Но в канцелярии не знали о лежащих под кроватью пачках наличных от Билла. Став старше, я поняла, что на них-то мы и живем, а лаборатория – лишь мамин способ занять себя. Я не представляла, сколько Билл оставил маме, но из университетских публичных отчетов о зарплате мне было известно, что зарабатывал он немного. Вот и еще одно свидетельство того, что дед был для меня совсем чужим. Нужно очень хорошо знать человека – его секреты, кого