Кошки не ходят на работу - Стейси Ю

его в любую фразу в начале и в конце. «Несомненно я хочу есть, несомненно». Джеймс купил ей печенье в знаменитой булочной на Манхэттене, и в ответ девочка воскликнула: «Благодарю тебя, Господи!» – и никаких «несомненно». Арабелла только начала ходить в церковь. «Так легко было ее осчастливить, я и вправду почувствовал себя богом», – признался Джеймс. Похоже, все вокруг считали Джеймса богом. Это из-за высокого роста или из-за красивой внешности? Впрочем, Джеймс действительно напоминал бога своим стремлением помочь нуждающимся. Я позволила себе увлечься размышлениями на эту тему, лишь бы оттянуть момент признания.

Джеймс был великолепным рассказчиком. Если говорил кто-то другой, он кивал со сжатыми губами, словно боялся перебить, и отводил взгляд лишь после того, как это сделает собеседник. Пока он рассказывал о своих приключениях, я поймала себя на том, что впервые с его отъезда искренне улыбаюсь. Джеймс снова был рядом и дарил мне радость, еще не зная моего секрета. Он говорил оживленно, щеки порозовели. Волосы у него отросли, как у подростка, и закручивались над ушами такими идеальными завитками, что хотелось просунуть в них палец, как просовываешь его в узкое горлышко пузырька с тигровым бальзамом.

– Ну, а как у тебя дела? Встречалась с Изабель?

Имя Изабель напомнило мне о Силвер.

– Мама звонила, – поспешила я сменить тему.

– Замечательно. – Джеймс протянул мне руку, но я ее не взяла. – Это же замечательно? Хорошо поговорили?

К щекам прилила кровь. Я посмотрела на телефон, почти ожидая, что мама и сейчас на связи и слушает наш разговор, сидя за сотни миль отсюда. Коснувшись экрана, я увидела, как его прямоугольник заполняет мордашка Силвер с огромными и живыми глазами. Даже не помню, когда установила ее фото на экран.

– Мы поссорились из-за денег, – призналась я. – Мама считает, что я тебя использую.

– Используешь меня? – засмеялся он, словно услышал хорошую шутку.

– Ничего смешного, – проворчала я, хотя сама почему-то улыбалась. – Благодаря тебе через неделю у меня все еще будет крыша над головой.

– Ну при чем тут «использовать». Я сам предложил переехать ко мне, мы же встречаемся. Уже полгода. – Джеймс сделал особый акцент на «полгода».

– Но мама об этом не знает. Для нее ты чужой человек, в которого я вцепилась своими «острыми клыками».

– Ты не рассказывала ей обо мне?

– Мы ведь год с ней не общались, помнишь?

Он посерьезнел.

– Я все равно до конца не понимаю, в чем дело. У вас случился кризис, так? Ты в ней нуждалась, но мамы не было рядом.

– Кризис случился только у нее, – с жаром возразила я. – И это меня не было рядом. Она больна.

– Больна?

Мне тут же захотелось взять свои слова обратно. Было слишком драматично называть маму больной, тогда как мать Джеймса пропустила два его дня рождения из-за того, что лежала в больнице.

– Не совсем. Я просто имела в виду, что она не очень хорошо себя чувствует. Сложно объяснить. Она не ест. И нуждается во мне. Я обещала вернуться домой навсегда, а потом снова сбежала. Мама совсем одна, а она ненавидит оставаться одна в том доме.

– Прости, Кэти, – пробормотал Джеймс. – Я не знал. Причин немало.

Я судорожно вздохнула. Он заговорил снова:

– Извини, я не хотел тебя расстроить. Но такое давление тяжело вынести в одиночку. Надо было поделиться со мной. Я поддержал бы, ты же знаешь.

– Ты так говоришь, словно она для меня обуза, – возмутилась я и тут же пожалела, что высказала вслух идею, что мама может быть обузой.

Джеймс взял меня за руки, которые уже было вцепились в волосы.

– Все хорошо, я не собираюсь ссориться с тобой. Я на твоей стороне.

– Не говори о ней так.

Джеймс вздохнул.

– Ты очень оберегаешь свою маму. И, похоже, считаешь, что должна нянчиться с ней. Теперь, когда ты рассказала чуть больше, я тебя лучше понимаю. Но послушай, это нормально – говорить о ней, испытывать какие-то чувства. Ты человек, и она человек. Нельзя всю жизнь посвятить заботе о матери.

Но я-то знала: мама не человек, она моя мама. Нет смысла в дальнейших обсуждениях: мнение Джеймса о ней всегда будет основано на неодобрении. Но я – дочь своей матери и вижу мир таким, каким она его нарисовала. По крайней мере, хочу видеть. Если бы у нас был ребенок, Джеймс явно не одобрил бы мои методы воспитания. И кого тогда ребенок выбрал бы?

– Послушай, – начала я, и голос у меня, видимо, изменился, потому что Джеймс сразу насторожился. – Мне нужно тебе кое-что сказать.

Его карие глаза стали непроницаемыми. В них отражалось окно с плотно задернутыми шторами.

– В чем дело?

Повисла пауза. Только я могла прервать ее, а значит, могла и растянуть. Могла молчать достаточно долго, чтобы запомнить, каким Джеймс выглядит прямо сейчас, заново помолодевшим, словно возвращение в Хольм вернуло его щекам юношескую округлость.

– Джеймс, прости, я очень виновата.

– Ты меня пугаешь. Виновата в чем?

Пришлось сказать. Он не поверил, и я отвела его в спальню. Вначале молчание, а потом крик. Джеймс сполз по дверному косяку, уставившись на меня, и произнес, будто это поразило его больше всего:

– Ты ее закутала.

– Ей было холодно.

– Холодно? Она мертва!

Он словно спятил. Тело дернулось вперед, затем назад, будто его одновременно тянули в разные стороны.

– Ты издеваешься, – пробормотал он. – Почему ты это сделала? – Он показал на завернутое в плед тело Силвер. – Почему ничего не сказала?

– Прости, – извинилась я. – Ждала подходящего момента.

– Ты целый день искала подходящий момент, чтобы признаться, что моя кошка умерла? Твою мать, у тебя совсем крыша съехала?

Он сделал шаг назад, потом еще и еще, пока не скрылся в коридоре.

Я пошла за Джеймсом в гостевую ванную. Шерсть вокруг слива высохла и теперь походила на пух одуванчика.

– Ты ее купала, – сказал Джеймс.

– Она была грязная.

Он посмотрел мне в лицо.

– Почему ты не оставила ее в покое? Сколько она уже здесь? Господи, она же до сих пор в кровати!

– Ей было холодно, – повторила я.

Джеймс начал плакать. Я не сразу поняла, что с ним происходит, а потом тело у меня застыло, как замороженное. Джеймс осел на пол и спрятал лицо в ладонях, словно стыдясь своих чувств. Я опустилась рядом с ним и прислонилась спиной к ванне. Керамический бортик холодил шею и подрагивал от рыданий Джеймса. На самом верху его правого уха виднелись две родинки: одна идеально круглая и темная, а другая поменьше, похожая на запятую и светлая. Мне всегда нравились его уши, розовые и пушистые сзади, как персик. Я погладила ложбинку в том месте, где под ухом начиналась шея: так обычно делала мама, когда заплетала мне косы. Он дернулся.

– Прости, – сказали мы разом, и тут же снова одновременно: – Прости.

Я откашлялась, смиряясь с тишиной.

В голове крутились мысли о том, что было бы, если бы я позвонила Джемсу сразу после того, как Бруно