Последний выживший самурай. Том 1 - Сёго Имамура

Получалось, будто он просто работал на императора и не помышлял ни о чем другом. Даже окажись он в деревне, отрезанным от цивилизации и возможностей участия в политической игре, ему бы и в голову не пришлось жаловаться. Такой человек неизбежно покинул бы Патриотический корпус Тёфу.

– Я разделяю ваши чувства, Сада-сама.

В одну из ночей Укиё выразил свое мнение. Все, кто собрался вокруг Сады, были людьми, что искренне желали работать на благо страны и императора. Не все, конечно, но большинство придворных в Киото думали только о том, как извлечь для себя выгоду. Даже род, которому Укиё служил, не был исключением. Прошло несколько дней в стане партии, но чистая преданность этих людей императору поразила Укиё и сильно его тронула. Для него, воспитанного воином рода Кадзан-ин, это был первый раз, когда он высказал свое мнение так открыто.

– Действительно, вы ведь из рода Кадзанин. – Мягкий тон Сады заставил сердце молодого человека сжаться.

– Я здесь чужак, но…

Сада прервал его на полуслове, строго посмотрев:

– Чужак? Вы прожили здесь недолго, но мы считаем вас своим товарищем.

Сказав это, он сверкнул белыми зубами в широкой улыбке. Возможно, для них с товарищами это вполне естественно. Но для Укиё такой опыт был внове, и он изо всех сил сдерживал подступающие к горлу эмоции. Так Укиё стал «патриотом», значительно опередившим свое время.

Четырнадцатого января четвертого года Кэё, в год, который позже стал называться первым годом эпохи Мэйдзи[72], войско Кадзан-ин заключило кровный союз и подняло восстание. Они напали на форт Будзэн в Ёккаити, на храм Хигаси Хонгакудзи и другие места. Отнюдь не по личной инициативе – решение приняли после тесных переговоров с главенствующей семьей.

«Все солдаты с нетерпением ждут вашего прибытия». Укиё раз за разом посылал письма своему господину. Однако тот ответил, что захворал и приедет, как только поправится.

До тех пор он никогда не болел серьезно и еще недавно был совершенно здоров.

Укиё это показалось очень подозрительным, но он не мог не верить главе семьи, и ему не оставалось ничего другого, как подчиниться. Приняв на себя ответственность вместо Иэнори, он вместе с Садой продолжал неуклонно осуществлять план.

Захватив военный лагерь, они завладели оружием и боеприпасами. С этими трофеями они укрепились на горе Омото и подняли там знамя. Теперь задача отряда Кадзан-ин состояла в том, чтобы привлечь на свою сторону другие кланы Кюсю.

Через месяц к ним пришли представители клана Тёсю, готовые принять любых сторонников в свержении сёгуната. Хотя они покинули Патриотический корпус, они обещали быть союзниками и приехали посоветоваться о будущем.

От отряда Кадзан-ин на встречу пришли четверо, включая Саду.

– Укиё, обязательно присоединяйся, – попросил Сада.

На переговоры также пришли четверо самураев из рода Тёсю. Сада думал, что они будут обсуждать вопросы сотрудничества, но слова их оказались совершенно неожиданными.

– Немедленно распустите отряд и сдайте нам тех, кто вышел из отряда Тёфу.

Вовсе не об этом они договаривались прежде. Члены отряда переглядывались, не понимая.

– Но мы получили приказ от главы семьи Кадзан-ин… – начал Сада, но самурай резко перебил.

– Кадзан-ин ничего не знает о вашем самоуправстве.

– Не может быть. Не слушай его. Нужно обратиться к Иэнори-сама за разъяснениями…

Но в момент, когда Сада встал с места, самураи из рода Тёсю дали сигнал: со всех сторон распахнулись раздвижные двери, и в комнату ворвались люди с мечами в руках.

– Как же…

Укиё понял, в каком положении они оказались. Корпусу патриотов Тёфу не нравилось, что Сада и остальные откололись. Поэтому они обратились к домену Тёфу, чтобы остановить корпус Кадзан-ин. Затем Тёфу обратился к своему главному домену и пожаловался на Кадзан-ин. Затем они попытались угрожать семье или, возможно, пообещать им статус после свержения сёгуната, пытаясь заставить их прекратить свое участие в борьбе. Если это так, то понятно, почему Иэнори не явился, утверждая, что он болен. Поэтому Сада и другие – и он сам, говоря прямо – отрубили сук, на котором сидели.

– Укиё! Ты нас предал?!

Это были последние слова Сады. Его голова, с распахнутым в яростном крике ртом, с тяжелым стуком упала на татами. Двое других были изрублены на куски.

Укиё уклонился от первого удара, увернулся от второго и ловко вытащил из ножен свой тати.

– Нет… Сада-сама… Меня тоже…

Его бросили. Он даже не мог вымолвить и слова, пытаясь осознать всю глубину предательства. Меч Кикуоми был реликвией семьи Кадзан-ин. Но, бросив его на произвол судьбы, глава семьи надеялся занять положение в новом мире, даже если для этого придется уничтожить тех, кто служил его делу веками. В новом мире семья Кикуоми была пережитком прошлого, от которого собирались избавиться в нужный момент.

– Предатель, ты хочешь убить императора!

– Кто из нас еще… – Укиё скрипнул зубами.

Сада и его люди больше всех, кого он знал, искренне стремились служить своей стране и императору. Они не имели ни капли корысти и собирались передать управление страной. И вот какое обращение они получили.

– Удар двадцать два, Кикудама, – раздалось в комнате громко.

Огромный меч Укиё взметнулся и разрубил двоих противников. Под мантру «бей, бей» он с диким криком пронесся сквозь ряд врагов, как неурочный шторм, окутанный брызгами крови. Когда он выбежал на улицу, лицо его было окрашено алым.

На корпус Кадзан-ин, потерявший всех своих лидеров, напал Патриотический корпус и уничтожил их без боя. Клеймо ложной официальной армии осталось впечатано в историю.

Укиё вернулся в ставку семьи и попытался расспросить их о случившемся, но ему заявили, что он «просто ушел самовольно». В качестве благодарности за службу его предков на протяжении многих поколений Кадзан-ин не станут передавать его Сацуме для суда, поэтому он должен немедленно уехать. Ему было отказано в аудиенции у Иэнори, и вместо приличествующей его положению встречи – выставили вон.

Будь он тем человеком, который может выйти из себя и убить бывшего господина, вероятно, все стало бы проще. Но Укиё не чувствовал себя достаточно бессердечным для такого. Пока он в растерянности гадал, что же предпринять, в памяти промелькнула искренняя улыбка Сады, и Укиё охватила единственная мысль: «Я жажду хотя бы смыть с него клеймо отступника».

Киото являлся домом семьи Кикуоми в течение семи сотен лет, но теперь это казалось странным и отвратительным. Укиё наконец пресытился собственной слабостью и немощью и позволил себе раствориться во тьме, окутавшей столицу.

* * *

Деньги нужны, чтобы очистить свое имя. Укиё остро