Комната кошмаров - Владимир Васильевич Воронин

состоит в том, что нужно четко определить, где кончается реальность и начинаются видения. Видите ли, похоже, у вас была не одна галлюцинация, а несколько. Например, мертвые собаки – это одно, а чудовище в кустах – другое.

– Я видел все это так же ясно, как вижу вас.

– Одной из характерных черт галлюцинаций является их четкость, они даже ярче, чем действительность. Я вот все думаю, а не была ли галлюцинацией вся ваша охота.

Уот Дэнбери показал на лежавшие на полу охотничьи сапоги, заляпанные грязью двух графств.

– Хм! Это достаточно реально. Несомненно, при такой слабости вашего организма вы еще более усугубили свое состояние и спровоцировали видения. Что ж, какова бы ни была причина, лечение вырисовывается ясно. Принимайте успокоительную микстуру, которую я вам пришлю, а ночью поставим вам на виски пиявок, дабы предотвратить застой крови в мозгу.

Всю ночь Уот Дэнбери беспокойно метался, размышляя о том, насколько чувствительным механизмом является наше тело и как глупо шутить с тем, что так легко вывести из строя и так трудно починить. Он вновь и вновь клялся, что первый урок будет последним и что он станет таким же трезвым и трудолюбивым фермером, как его отец. Так он лежал, ворочаясь и коря себя, когда утром дверь его спальни распахнулась и вбежал доктор с мятой газетой в руках.

– Мой дорогой мальчик! – вскричал он. – Приношу вам тысячу извинений! Вас ввели в самое чудовищное заблуждение, а я самый большой глупец во всем графстве. Вот послушайте!

Он присел на край кровати, расправил на коленях газету и начал читать. Заметка называлась «Несчастье с аскомбскими гончими». В ней говорилось, что в Уинтонском еловом лесу, у прибрежных холмов, обнаружены четыре гончие, истерзанные и изувеченные. Загон был таким долгим и напряженным, что половина своры покалечилась, но четыре собаки, найденные в лесу, были на самом деле мертвы, хотя причины их чудовищных травм остаются неизвестны.

– Таким образом, вы видите, – сказал доктор, поднимая глаза, – что я ошибся, сочтя мертвых псов галлюцинацией.

– Но кто же загрыз их? – вскричал Уот.

– Думаю, об этом можно догадаться из заметки, помещенной в номер, когда он уже уходил в печать. «Вчера поздно вечером мистер Браун с фермы Смизера, к востоку от Гастингса, заметил, что на одну из овец напал хищник. Он застрелил зверя, который оказался серым сибирским волком подвида Lupus giganticus. Полагают, что он сбежал из какого-то передвижного зверинца».

Вот такая история, джентльмены. А Уот Дэнбери остался верен своему слову, потому как излечивший его страх напрочь отбил у него охоту рисковать. Он больше не пьет ничего крепче лимонного сока, по крайней мере, не пил до тех самых пор, как переехал в другое место, чему уж скоро пять лет.

Иудейский наперсник[38]

Мой ученый друг Уорд Мортимер был известен как один из лучших специалистов своего времени в области археологии Ближнего Востока. Он написал немало трудов на эту тему, два года провел в гробнице в Фивах, когда производил раскопки в Долине Царей, и, наконец, сделал сенсационное открытие, раскопав предполагаемую мумию Клеопатры во внутренней усыпальнице храма бога Гора на острове Филе. Ему, сделавшему себе к тридцати одному году имя в науке, прочили большую карьеру, и никого не удивило, когда он был выбран хранителем музея на Белмор-стрит. Вместе с этой должностью он получал место лектора в Колледже ориенталистики и доход, который снизился с общим ухудшением дел в стране, но тем не менее по-прежнему представляет собой идеальную сумму – большую настолько, чтобы служить стимулом для исследователя, но не настолько, чтобы размагнитить его.

Лишь одно обстоятельство делало положение Уорда Мортимера в музее на Белмор-стрит немного щекотливым – исключительно высокая научная репутация его предшественника. Профессор Андреас был серьезным ученым с европейским именем. Его лекции слушали студенты со всех концов света, а образцовый порядок, в котором он содержал музейную коллекцию, доверенную его заботам, стал притчей во языцех в ученых кругах. Поэтому, когда он в возрасте пятидесяти пяти лет неожиданно отказался от своей должности и сложил с себя обязанности, которые были для него и отрадой, и средством к существованию, его решение вызвало немалое удивление. Он с дочерью съехал с удобной квартиры при музее, предназначаемой для хранителя, и в ней поселился мой неженатый друг Мортимер.

Узнав о назначении Мортимера, профессор Андреас написал ему очень любезное и лестное поздравительное письмо. Я присутствовал при их первой встрече и вместе с Мортимером совершал обход музея в тот раз, когда профессор показывал нам восхитительную коллекцию, которую он столько лет лелеял. В этом осмотре нас сопровождали дочь профессора, настоящая красавица, и молодой человек, капитан Уилсон, который, как я понял, должен был вскоре стать ее мужем. Всего в музее имелось пятнадцать залов, но лучше всех были Вавилонский, Сирийский и Центральный зал, в котором хранились иудейские и египетские древности. Профессор Андреас, спокойный, суховатый пожилой человек с чисто выбритым лицом, держался бесстрастно, но его черные глаза начинали сверкать, а на лице появлялось восторженное выражение, когда он показывал нам особенно прекрасные и редкостные экспонаты. Его рука с такой любовью задерживалась на них, что сразу было видно, как он гордится ими и как горюет теперь в глубине души, передавая их на попечение другому человеку.

Он поочередно демонстрировал нам мумии, папирусы, редкие изображения священных скарабеев, резные надписи, иудейские древности и копию знаменитого светильника о семи ветвях из иерусалимского храма, который был доставлен Титом в Рим и который покоится сейчас, как полагают некоторые, на дне Тибра. Затем профессор Андреас подошел к витрине, расположенной в самом центре зала, и склонился над стеклом в благоговейной позе.

– Для такого знатока, как вы, мистер Мортимер, тут нет ничего нового, сказал он, – но, полагаю, вашему другу мистеру Джексону будет интересно взглянуть вот на это.

Нагнувшись над витриной, я увидел небольшой прямоугольный предмет: двенадцать драгоценных камней в золотой оправе с двумя золотыми крючками на углах. Все камни были разные и разного цвета, но одинаковой величины. По форме, порядку расположения и последовательности тонов эти камни чем-то напоминали коробку акварельных красок. На поверхности каждого камня имелась какая-то иероглифическая надпись.

– Известно вам, мистер Джексон, что значит урим и туммим?

Название было мне знакомо, но я очень смутно представлял, что это такое.

– Урим и туммим, или наперсник, – это украшенная драгоценными камнями пластинка, которую носил на груди иудейский первосвященник. Иудеи относились к этой святыне с величайшим почтением – подобное же почтение мог