Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

Тут Джон, в ливрее, подал свежесваренные яйца.

– Ну вот, можно приступать. Я всегда ем яйца горячие, и вам, Кроули, советую поступить так же.

На все это мистер Кроули отвечал очень мало, чувствуя себя не в своей тарелке. Быть может, у него шевельнулась мысль, как сильно отличается эта трапеза от той, что была у него дома, и о причинах такой разницы. Но если даже и так, мысль эта была мимолетной, поскольку его целиком занимал сейчас другой предмет. Наконец завтрак закончился, и через несколько минут два священника были уже в кабинете викария.

– Мистер Робартс, – начал старший, опустившись на жесткий стул по дальнюю сторону библиотечного стола, в то время как Марк удобно расположился в собственном кресле у камина, – меня привело к вам неприятное дело.

Марк тотчас подумал про вексель мистера Соуэрби, но сразу сообразил, что мистер Кроули не может иметь к этому никакого касательства.

– Как собрат-священник, питающий к вам уважение и желающий вам блага, я вынужден был взять на себя эту обязанность.

– В чем дело, Кроули?

– Мистер Робартс, люди говорят, что ваш нынешний образ жизни не пристал Христову воину.

– Люди говорят! Что за люди?

– Люди, которые вас окружают, ваши соседи, те, кто наблюдает вашу жизнь и знает все ваши поступки, смотрит на вас как на путеводный светильник и видит, что вы проводите время с охотниками, скачете за гончими, общаетесь с самыми суетными искателями мирских удовольствий. Те, кто вправе ждать от вас примера праведной жизни и считает, что вы не подаете такого примера.

Мистер Кроули сразу перешел к сути, чем значительно упростил себе дело, что в таких неприятных случаях всегда самое правильное.

– И эти люди отрядили вас ко мне?

– Никто меня не отряжал. Я пришел высказать свое мнение, а не чье-либо еще. Однако я упомянул, что говорят и думают люди вокруг вас, поскольку на вас возложен долг в первую очередь перед ними. Перед ними вы обязаны вести чистую благочестивую жизнь, и в куда более высоком смысле обязаны перед вашим Отцом, иже на небесах. А теперь я дерзну спросить, стараетесь ли вы вести такую жизнь.

И мистер Кроули умолк, ожидая ответа. Удивительный человек: такой смиренный, такой бесконечно неловкий в обычных житейских делах, но такой смелый и деятельный, почти красноречивый в том единственном, что занимало его ум! Он глянул на собеседника запавшими серыми глазами, и под их взглядом жертва затрепетала. А затем повторил:

– А теперь я дерзну спросить вас, мистер Робартс, стараетесь ли вы вести такую жизнь, какая пристала священнику среди его прихожан? – И вновь сделал паузу для ответа.

– Лишь немногие из нас, – тихо ответил Марк, – могут с уверенностью положительно ответить на этот вопрос.

– Но думаете ли вы, что для многих из нас ответ так же невозможен, как и для вас? И даже если таких много, неужели вы, молодой, деятельный, одаренный, хотите быть в их числе? Хотите ли стать отступником после того, как облачились в Христову броню? Если вы скажете «да», я пойму, что ошибался в вас, и пойду своей дорогой. – Мистер Кроули снова помолчал, затем продолжил: – Ответьте мне, брат мой, и откройте свое сердце, если это возможно.

Он встал и, пройдя через комнату, ласково положил руку Марку на плечо.

Тот поначалу сидел, развалясь в кресле, и в первый миг разговора – но только в первый миг! – думал бесстыдно все отрицать. Но мысль эта почти сразу его покинула. Он выпрямился в кресле и подался вперед, опершись локтями о стол; теперь, при этих последних словах, он уронил голову и зарылся лицом в ладони.

– Это ужасное падение, – продолжал Кроули, – ужасное само по себе и вдвойне ужасное тем, как трудно вернуться вспять. Но не может быть, чтобы вы хотели оставаться среди бездумных грешников, для исправления которых поставлены между ними. Вы с легким сердцем скачете рядом с кощунниками и насмешниками. А ведь ваши устремления были так высоки, вы так часто и так хорошо говорили о долге Христова служителя, с такой гордостью разбирали тонкие вопросы веры, будто вам мало ее самых общих и простых заповедей! Не может быть, чтобы в тех горячих спорах моим собеседником был лицемер!

– Не лицемер… не лицемер, – ответил Марк, и голос его чуть не сорвался на рыдания.

– Но отступник! Так я должен вас называть? Нет, мистер Робартс, вы не отступник. Не отступник и не лицемер, просто человек, который споткнулся в темноте и повредил ногу о камень. Так пусть возьмет светильник и ступает осторожно среди камней и терний – осторожно, но в то же время отважно, без страха, но с христианским смирением, как все мы должны идти в паломничестве по этой долине слез.

И прежде чем собеседник успел его остановить, мистер Кроули вышел из кабинета, прошел прямиком к выходу и зашагал в Хогглсток, проделав таким образом четырнадцать миль по грязи во исполнение возложенной на него миссии.

Мистер Робартс просидел в кабинете несколько часов. Поняв, что Кроули ушел окончательно, он запер дверь и погрузился в раздумья о собственной жизни. Часов в одиннадцать постучала жена, не зная, здесь ли еще посетитель. Марк отозвался бодро и сказал, что покамест занят делами.

Будем надеяться, что эти раздумья и принятые решения пошли ему на пользу.

Глава XVI. Младенец миссис Подженс

Охотничий сезон близился к концу, и весь барсетширский свет подумывал о великолепии Лондона. Об этом великолепии леди Лофтон всегда размышляла с известным беспокойством. Она охотно жила бы во Фрамли круглый год, однако по некоторым веским соображениям не могла себе такого позволить. Все леди Лофтон, вдовые и еще не вдовые, проводили сезоны в Лондоне, пока старость не лишала их такой возможности, а иные и много дольше. И у нее было убеждение, возможно не вполне ошибочное, что она ежегодно привозит в провинцию что-то от новейшей цивилизации. Можем ли мы назвать этот взгляд вполне ошибочным? Новые фасоны шляпок и женских лифов тем ли иным способом достигнут сельских краев, и как иначе деревенский взгляд научится ценить изящное? Некоторые считают, что новым фасонам шляпок и лифов лучше оставаться в городе, но таким людям, будь они последовательны, следовало бы желать, чтобы пахари раскрашивали себе лица, а молочницы ходили в звериных шкурах.

По этой и по другим причинам леди Лофтон уезжала в Лондон в апреле и оставалась там до конца июня. Однако это всегда было тяжелое для нее время. В Лондоне