Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

любящая мать, обеспокоенная судьбой единственного сына. Люси не могла сказать, что уход с накатанной дорожки уже нарушил ее душевный покой и превратил мирную счастливую жизнь в мучительную борьбу.

– Я знаю, что вы пытаетесь вернуться, – сказал он. – По-вашему, я имею глаза и не вижу? Бросьте, Люси, мы с вами друзья и не должны расстаться так. Моя матушка – лучшая из женщин, и я говорю это от всей души. Лучшая из женщин, а ее любовь ко мне – образец материнской любви.

– Да, так, и я рада, что вы это признаете.

– Я был бы хуже скота, если бы не признавал. И тем не менее я не могу позволить ей во всем меня направлять. Я не был бы мужчиной, если бы позволил!

– Кто, как не она, даст вам добрый совет?

– И все равно я должен решать сам. Не знаю, вполне ли справедливы мои подозрения, но я думаю, она причиной, что вы от меня отдалились. Это правда?

– Она мне ни слова не сказала, – ответила Люси. Лицо ее залилось густым румянцем, однако голос не дрогнул – она по-прежнему владела собой.

– Но причина все же в ней? Я знаю, вы не скажете мне неправды.

– Я не скажу вам ни правды, ни неправды, лорд Лофтон. Это то, о чем мне не следует говорить.

– Значит, я угадал. – Он поднялся со стула и встал у камина спиной к огню. – Она не позволяет мне выбирать самому ни друзей, ни… – Однако он не договорил, кого именно.

– Зачем вы мне это рассказываете, лорд Лофтон?

– Нет! Мне нельзя выбирать себе друзей, будь они самыми лучшими и чистыми созданиями Божиими. Люси, я не могу поверить, что вы больше не питаете ко мне расположения. А в том, что вы его питали, у меня сомнений нет.

Люси подумалось, что почти неблагородно с его стороны так ее преследовать, а затем взвалить на нее весь груз объяснений, которые сделал необходимыми его приход. Тем не менее правду следовало сказать, и она надеялась с Божьей помощью найти для этого силы.

– Да, лорд Лофтон, я питала к вам расположение и питаю по-прежнему. Под этим словом вы разумеете нечто большее, чем обычные отношения между джентльменом и дамой из разных семей, знакомых такое недолгое время, как мы с вами.

– Да, нечто куда большее, – с жаром отвечал он.

– То есть что-то более близкое?

– Да, и более теплое, более достойное людей, ценящих друг в друге разум и чувство.

– Нечто подобное я к вам испытывала, и это было очень глупо. Нет! Вы заставили меня говорить, так не перебивайте. Разве ваша совесть не говорит вам, что в этом я неразумно сошла с бабушкиной дорожки? Мне это нравилось. Нравилось чувство независимости, которое, я думала, позволяет мне дружить с таким, как вы. А ваше положение, так отличное от моего собственного, без сомнения, еще добавляло прелести этой дружбе.

– Вздор!

– Да, вздор. Но что сказали бы обо мне люди?

– Люди!

– Да, люди! Я не такой философ, чтобы пренебрегать их мнением, хотя вы можете себе это позволить. Люди сказали бы, что я, сестра священника, пыталась завлечь молодого лорда и молодой лорд оставил меня с носом.

– Никто бы такого не сказал! – возмутился лорд Лофтон.

– Сказали бы. И вы так же не можете им запретить, как король Канут не мог запретить морю. Ваша матушка разумно вмешалась, чтобы меня от этого избавить, а вас я прошу об одном: избавьте и вы меня от этого. – И она встала, словно намеревалась тут же отправиться к миссис Подженс и ее младенцу.

– Люси, постойте! – воскликнул он, преграждая ей путь к двери.

– Не называйте меня больше Люси, лорд Лофтон. Я была последней дурочкой, когда это позволила.

– Клянусь небом, вы всегда будете для меня Люси – Люси перед всем миром! Моя Люси, моя дорогая Люси, друг моего сердца, истинная любовь. Люси, вот моя рука. Как давно мое сердце вам принадлежит, сейчас нет надобности говорить.

Жертва была у ее ног, и, без сомнения, Люси ощущала свое торжество. Она завоевала его не красотой, а живым умом и бойкой речью, и теперь он вынужден признать ее победу. Он готов рискнуть всем, лишь бы не отказаться от нее. Да, она ощущала свое торжество, но ничто в ее лице этого не выдало. И у нее не было и тени сомнений, как поступить дальше. К признанию его толкнула не любовь, а смущение. Она укорила его злом, которое он ей причинил, и он благородно поспешил загладить вину величайшей жертвой, какую мог принести. Однако Люси Робартс не могла принять такую жертву. Он шагнул вперед, словно собираясь обнять ее за талию, но она попятилась.

– Лорд Лофтон! – воскликнула она. – Когда вы успокоитесь, то поймете, что это было неправильно. Для нас обоих лучше всего будет расстаться.

– Не лучше, а хуже всего будет расстаться, пока между нами не будет окончательного понимания.

– В таком случае поймите меня окончательно. Я не могу быть вашей женой.

– Люси! Неужели вы никогда не сумеете меня полюбить?

– Я не буду и пытаться. Не настаивайте, иначе сами возненавидите себя за свою глупость.

– Но я буду настаивать, пока вы не примете мою любовь или не скажете, положив руку на сердце, что не сможете меня полюбить!

– В таком случае позвольте мне уйти.

Она замолчала, а он раз или два быстрым шагом прошел по комнате.

– И, лорд Лофтон, – продолжала она, – если вы сейчас уйдете, мы будем считать, что ничего из ваших слов произнесено не было.

– Мне все равно, кто их узнает. Чем скорее о них станет известно всем, тем лучше, если только…

– Подумайте о своей матери, лорд Лофтон.

– Могу ли я сделать для нее больше, чем дать ей в дочери девушку, лучше и милее которой нет на свете? Когда моя мать узнает вас получше, она полюбит вас, как и я. Люси, скажите единственное слово и сделайте меня счастливым.

– Я не скажу ни слова, которое повредит вашему будущему счастью. Мне невозможно стать вашей женой.

– Вы хотите сказать, что не сумеете меня полюбить?

– Вы не имеете права меня допрашивать, – сказала она и, сердито нахмурясь, села на диван.

– Клянусь небом, я не приму такого ответа, пока вы не положите руку на сердце и не скажете, что не можете меня любить.

– Почему вы так меня мучаете, лорд Лофтон?

– Потому что от этого зависит мое счастье, потому что я должен знать правду. Раз уж я люблю вас всем сердцем, мне нужно