Фрамлейский приход - Энтони Троллоп

Люси вновь встала с дивана и смотрела теперь прямо ему в глаза.

– Лорд Лофтон, – проговорила она, – я не могу вас любить.

При этих словах она, как он требовал, положила руку на сердце.

– Тогда я несчастнейший из смертных. Прощайте, Люси! – И он протянул ей руку.

– Прощайте, милорд. Не сердитесь на меня.

– Нет, нет, нет!

И он, не добавив больше ни слова, стремительно вышел из дома. Поэтому можно не удивляться его словам, сказанным в тот вечер, будто Гризельда Грантли будет прекрасной спутницей его сестре. Сам он в такой спутнице не нуждался.

Когда он окончательно ушел – когда его стало не видно из окна, – Люси твердым шагом поднялась к себе в комнату, заперла дверь и бросилась на кровать. Зачем, зачем она солгала? Может ли что-нибудь оправдать ее ложь? Как осмелилась она солгать – зная, что любит его всем сердцем?

Однако его мать… и злые насмешки людей, которые скажут, что она окрутила глупого молодого лорда! Ее гордость не могла такого допустить. Как ни сильна была ее любовь, гордость была сильнее, – по крайней мере, во время объяснения.

Но как, как простить себе эту ложь?

Как осмелилась она солгать?

Глава XVII. Conversazione[6] миссис Прауди

Горько было думать о тех опасностях, которым подвергало Гризельду Грантли тщеславие ее матушки в последние недели до приезда леди Лофтон, – во всяком случае, ее милость очень печалили доходящие из Лондона известия. Дом леди Хартлтоп был не единственным сомнительным местом, где Гризельда пожинала свежие модные лавры. В «Морнинг пост» прямо написали, что эта молодая особа блистала на суаре мисс Данстейбл и что ее видели на conversazione в гостиной миссис Прауди.

О мисс Данстейбл леди Лофтон ничего худого сказать не могла. Она водила знакомство со многими достойными людьми и состояла в близкой дружбе с известными консерваторами Грешемами, чьи земли располагались неподалеку от земель леди Лофтон. Однако зналась она и с неподобающей публикой. Вообще же упомянутая дама была накоротке со всеми, от герцога Омниума до вдовствующей леди Годигаффер, являвшей последнюю четверть века образец всех добродетелей. Мисс Данстейбл одинаково любезно улыбалась праведным и грешным, часто посещала Эксетер-Холл и, если верить молве (быть может, не вполне справедливой), способствовала избранию некоторых неприятных епископов-низкоцерковников; однако не менее часто она бывала у некоего ужасного прелата из средних графств, которого подозревали в пристрастии к церковным облачениям и всенощным, а равно в недостатке протестантской ненависти к исповеди и рыбе по пятницам. Леди Лофтон такого не одобряла и всегда говорила о мисс Данстейбл, что нельзя служить Богу и мамоне.

Однако миссис Прауди была в ее глазах много хуже. В Барсетшире между домами Прауди и Грантли царила открытая вражда; епископ и архидьякон возглавляли в епархии две непримиримые партии, постоянно входившие в открытые столкновения, в которых леди Лофтон всегда была на архидьяконской стороне. И как же было после такого слышать, что миссис Грантли побывала на приеме у миссис Прауди! «Спроси она архидьякона, – сказала себе леди Лофтон, – он бы такого не допустил». Но тут она ошибалась, ибо в то, что касалось светских визитов его дочери, архидьякон не вмешивался.

В целом я склонен думать, что миссис Грантли знала свет лучше леди Лофтон. В глубине души миссис Грантли ненавидела миссис Прауди всей ненавистью, какую одна христианская дама может питать к другой. Разумеется, она прощала миссис Прауди обиды, не желала той зла и сохраняла с ней добрые отношения в христианском смысле слова, как и со всеми женщинами. Однако за терпением и кротостью таилась подспудная неприязнь, которая на повседневном языке обычно зовется ненавистью. Ненависть эта бушевала в Барчестере круглый год на глазах у всех. И тем не менее в Лондоне миссис Грантли возила Гризельду на вечерние приемы у миссис Прауди.

В те дни миссис Прауди почитала себя не меньшей из епископесс. Она открыла сезон в новом доме на Глостер-плейс, где по крайней мере парадные комнаты были достойны епископской супруги. Здесь имелась большая гостиная (очень внушительных размеров), вторая гостиная (тоже довольно внушительная, хотя ей недоставало одного угла, отнятого соседним домом) и третья, не то гостиная, не то каморка, где миссис Прауди любила сидеть, дабы все знали, что у нее есть третья гостиная. «Величественная анфилада», – как доверительно говорила миссис Прауди многим женам барсетширских священников. «О да, прекрасная анфилада, миссис Прауди!» – отвечали обычно жены барсетширских священников.

Некоторое время миссис Прауди тщетно ломала голову, какого рода приемами она составит себе известность. Ужины и балы, разумеется, исключались. Она не возражала, когда ее дочери танцевали ночи напролет в других домах – во всяком случае, не возражала в последнее время, поскольку модный свет того требовал, а молодые дамы могут кое-что сами за себя решать, – однако танцы в ее доме, непосредственно под епископским омофором, были бы грехом и скандалом. Что до ужинов, то они из всех приемов самые накладные.

– Не хочется думать, что мы посещаем знакомых только ради еды и питья, – говорила миссис Прауди женам барсетширских священников, – это означало бы, что у нас такие плотские желания.

– О да, миссис Прауди, к тому же это так вульгарно! – отвечали дамы.

Но те, кто постарше, с сожалением вспоминали щедрое гостеприимство барчестерского дворца в добрые старые времена епископа Грантли, да будет земля ему пухом! Одна пожилая супруга викария даже позволила себе невежливо заметить:

– Когда мы голодны, миссис Прауди, у нас у всех плотские желания.

– Было бы куда лучше, миссис Этхилл, если бы люди удовлетворяли их дома, – поспешно ответила миссис Прауди, в чем я, должен сказать, в корне с ней не согласен.

Однако conversazione не потворствуют плотским желаниям и не влекут непомерных издержек, с которыми связано их утоление. Само слово не вполне нравилось миссис Прауди: оно изрядно стерлось от долгого употребления и утратило модный лоск. И тем не менее в conversazione была необходимая духовность, не говоря уже об экономии. Что до моды, возможно, миссис Прауди могла вернуть слову его былое великолепие. Почему бы ей не стать законодательницей мод?

Она хотела устроить так, чтобы гости вели оживленный разговор или по крайней мере этому разговору внимали. Рассадить их на все диваны и кресла, что вмещаются в ее величественную анфиладу, и особенно на два кресла и козетку в дальней каморке (или малой гостиной, как называла ее миссис Прауди в разговорах с женами барсетширских священников), а те, кому места не хватит, пусть