Вкус счастья в итальянской деревушке - Лоренца Джентиле

Лето — это Апулия, это мои друзья. Летом можно мчаться с ними по проселочным дорогам на старом Fiat 500 с опущенными стеклами, слушать на полную громкость битлов и не тревожиться о том, что они уже давно вышли из моды. Воспринимать все как одно большое приключение: бегать босиком даже по улицам, освещать дом свечами, танцевать, словно никто не видит, и во весь голос распевать песни на скалах, бросая вызов прибою. Читать друг другу вслух любимые книги или уютно устроиться на крыше трулло при свете полной луны. Лето — это песчаный пляж, такой длинный, что конца не видно. Можно поехать туда ночью, с радиоприемником и бутылкой красного вина. Субботний утренний рынок, оливки, нежные шарики моцареллы в сумках-холодильниках. Сандал, песнопения, огонь и цветы. Лето — это видеть в случайностях знаки свыше. Позволить себе плыть по течению, забыть о будущем и наслаждаться каждым мгновением.

Мое лето не знает календарных границ. Оно никогда не бывает слишком далеко. Оно — моя настоящая жизнь.

Возвращаясь в город, я ношу его с собой повсюду: в летней одежде, которая отправляется в шкаф только в декабре, в звучащей в наушниках музыке, в книгах на прикроватной тумбочке, во взгляде — внимательном, но отстраненном. В сущности, чтобы снова встретиться с летом, бывает достаточно подольше посидеть на лугу.

38

— Привет, мама.

— Селена, доброе утро.

— Ты работаешь? У нас ночь, а в Калифорнии, наверное, разгар дня.

Лежа в постели, я забавляюсь с выключателем ночника в стиле Луиджи какого-то там: включаю и выключаю свет, уставившись в потолок.

— Да, пишу статью.

Я невольно улыбаюсь — мама постоянно чем-то занята.

— Мир нуждается в твоей точке зрения, — говорю я.

— И в твоей тоже, Селена. В той же мере.

По голосу ясно, что даже прямо сейчас, пока мы говорим, она работает над статьей. Мама слишком деятельна, чтобы довольствоваться одной функцией за раз.

— Мама, а ты помнишь мое первое сари?

— Конечно, прекрасно помню. Тебе было одиннадцать или двенадцать.

— Вообще-то я была чуть старше.

— Почему ты вдруг об этом вспомнила?

Я затрудняюсь с ответом.

— Это, случайно, не связано с одним из папиных посланий в бутылке?

— Папа тут ни при чем…

Я обрываю фразу, и слова повисают в воздухе.

— Ты не обязана отвечать. Если о чем-то говорить не хочется, то лучше промолчать. Как дела в ресторане?

— Ну, скажем так… это требует времени.

— Разумеется, как и все остальное.

На заднем плане раздается постукивание клавиатуры. Мне жаль прерывать мамин творческий процесс, но сейчас это просто необходимо.

— Кстати, о посланиях в бутылке… Ты общаешься с папой хоть иногда?

— Как я могу с ним общаться, если у него нет телефона?

— Ну да…

Я гашу свет, чтобы лучше разглядеть ночное небо за окном.

— Я в Апулии, мама. Взяла небольшой отпуск, скажем так. Вернулась в родные края, в наши места, и… соскучилась. Вот и всё.

— В Апулии, Селена? Правда? Наверное, там многое изменилось… Так давно это было… Но, Селена, ностальгия — единственная боль, в которой есть смысл. Возвращая тебя в прошлое, она открывает новые горизонты.

— Да уж… Представляешь, я встретилась с няней Флорой! Сегодня она приготовила мне на ужин касселу[61]. Оказывается, она научилась ее готовить у нас в Милане.

— Флора? И как она? Она ведь уже немолода…

— Для своего возраста совсем неплохо.

Я не упоминаю о том, что вечером на тумбочке рядом с городским телефоном нашла врачебный бланк. Рецепт был записан, как водится, неразборчиво, зато печать была четкой: выдал его врач-онколог, что уже достаточно тревожно. К тому же на кухонном столе я заметила две новые бутылочки с лекарствами и упаковку таблеток. На мой вопрос, все ли в порядке и не случилось ли чего-нибудь, Флора лишь пожала плечами: «Все нормально, как и положено в моем возрасте, моя Селена. Не волнуйся». Но я волнуюсь, и даже очень.

— Флора всегда была как стихия, — замечает мама.

— Почему вы с папой решили сюда переехать?

Я впервые задаю этот вопрос напрямую.

Мама вздыхает. Слышу щелчок — вероятно, она закрыла ноутбук.

— Что ж… мы были молоды, и наша четко расписанная жизнь начала казаться нам слишком тесной. Мы без конца работали, почти не видели вас. Все время были на нервах. Я тебе об этом не рассказывала, но, когда вы были еще маленькими, я снова забеременела. Через несколько недель началось кровотечение, спазмы… Близилось Рождество, Сочельник я провела в больнице. Беременность прервалась. В палате было холодно, мне дали второе одеяло. Я все время плакала, винила себя, думала, что мое тело отвергло это испытание из-за нехватки времени и душевных сил, что я предала и себя, и вас.

Настало Рождество, рассвет озарил пустую палату. Вежливая медсестра принесла мне завтрак, мы обменялись поздравлениями, а потом она оставила меня одну. В воздухе пахло свежестью, и я вдруг ощутила покой. Свет становился все ярче, и я вдруг осознала: это самый важный и глубокий духовный опыт в моей жизни. Мне было грустно, я ощущала себя никчемной и бесполезной, и все же вокруг витала непостижимая волшебная красота. Будто меня осторожно коснулась какая-то неведомая сила. Следующим летом мы отправились в Апулию и там открыли для себя ашрам. Твой отец, который к тому времени уже подумывал о радикальных переменах в жизни и находился в поиске, изучал и собирал информацию, был сразу же покорен этим местом. Он понял, что наконец-то нашел свое предназначение. А я была готова следовать за ним…

Я осознаю, что восхищаюсь ее способностью сделать такой смелый выбор. А потом еще один и еще один…

— Думаешь, это было правильно? — спрашиваю я.

— Что именно?

— Уехать.

— В смысле уехать оттуда?

— Да. Именно это.

— Ну, возвращение придало смысл этому приключению. Это было хорошее время, но ему суждено было закончиться. Да, я так думаю. Есть опыт, который нужен как переходный этап, он помогает попасть куда-то еще. Апулия для всех нас была именно таким опытом. Мы пошли дальше, мы изменились, мы… продолжили свой путь. Разве нет?

Не знаю. Возможно, она сама или отец, может быть, Диана… А я?

— Не стоит привязываться ни к вещам, ни к событиям, Селена. Они могут утянуть тебя в прошлое.

Я вновь включаю ночник. Вокруг оживают оранжевые стены, гитара и письменный стол. Смотрю сквозь французское окно на тихое ночное небо.

— Я горжусь тобой, мама. Просто хотела тебе это сказать.

— Селена,