Последняя спичка - Мари Варей

с катушек. Дерево в моей голове трещит, его ветви и корни пронзают мозг вдоль и поперек, разрастаются, как раковая опухоль. Крышка трясется, подпрыгивает, как будто из-под нее рвется наружу взбесившийся зверь. Мне все труднее удерживать ее закрытой, все труднее укрощать дерево. Но надо. В любой миг все мои мысли, все фантазии могут, взорвавшись, превратиться в миллиард разрозненных веточек, и главное, чтобы этого не произошло сейчас. У моего пребывания здесь есть причина. Не знаю какая, но мне нужно продержаться до конца этой истории, и это я понимаю четко.

Надо сконцентрироваться.

Мыслить линейно.

Причина — следствие.

Поезд моего брата прибывает в Ольне-ле-Роз в 21 час 24 минуты. Дождь стучит по платформе маленькой железнодорожной станции. Бороться с непредсказуемостью будущего, даже самого ближайшего, он всегда считал бессмысленным, поэтому зонтик с собой не взял. Если бы у них не было Летиции, он, возможно, позвонил бы Зоэ и попросил приехать за ним на машине, но ему не хотелось беспокоить своих девочек в такой поздний час. Садясь в поезд, Габриэль лишь отправил Зоэ сообщение, чтобы предупредить, когда вернется домой. Он не знает, ответила ли она. Телефон больше не ловил сеть.

Ничто никогда так не успокаивало моего брата, как мысль о существовании Летиции. Он представил себе Зоэ у детской кроватки, в которой спокойно спала, раскинув руки, его дочка, укрытая теплым одеялом с узором в виде голубых облаков, и этот образ, точно горячий кофе, согревал его в странном урагане, который, казалось, обрушился только на Ольне-ле-Роз. Удивительно. Когда он полчаса назад выезжал из Парижа, погода была вполне ясная.

Зоэ и Летиция — это проблеск надежды в его жизни, пляшущее пламя спички среди бури, знак того, что жизнь может быть прекрасной, легкой, гладкой. Только находясь рядом с ними, Габриэль начинает порой чувствовать себя счастливым. Но тут же у него возникает мысль, что он может их потерять, и эта мысль гасит малюсенькие крупицы света, как порывы холодного ветра сметают костер из хвороста.

Габриэль поднимает ворот куртки и ступает в мокрую темноту. Он щурится, пытаясь ориентироваться по мутному свету уличных фонарей сквозь хлещущий по лицу дождь. Как и всякий раз, когда шел домой пешком, он, невзирая на непогоду, делает крюк в лишние шесть минут, чтобы не идти через лес. Он не думает о том, что может произойти в эти шесть минут. Однако ему наверняка известно: жизни рушатся и за более короткое время. Ему ни на мгновение не приходит в голову, что об этом своем решении, абсолютно безобидном, он может сильно пожалеть. Габриэль знает одно: его страшат деревья, страшит лес. И он обходит его неосознанно, так же как не пытается перебежать автостраду или съесть таблетку для посудомоечной машины. Из инстинкта самосохранения.

Его боязнь деревьев забавляет окружающих. Все думают, будто это шутка. Он вежливо улыбается — уже привык. Объяснять не пытается. Не страдающим тревожностью не понять, что усмирить внутренний, поселившийся в тебе страх гораздо сложнее, чем обычный, преходящий, который возникает у человека при внешней опасности. Страх же Габриэля имеет вид леса, изображенного на витраже наверху нашей лестницы. Этот ужас поселился в его душе давным-давно, засел, как мелкий осколок стекла в пальце. Попав в плодородную почву, тревожность разрасталась, превращаясь в дремучий лес. Разрасталась терновыми кустами, крапивой и пыреем. Ничто не могло ее остановить. Мало-помалу своими изогнутыми ветвями она затмила его бескрайнее внутреннее небо. И с тех пор он был ее пленником, которому воздуха и света хватало лишь на то, чтобы не умереть, однако этого недоставало для полноценной жизни. Благодаря Зоэ с Летицией прогрессирование его фобии замедлилось, и он никогда не пошел бы на риск пробудить ее вновь, даже ради шести минут, которые могли бы все изменить.

Их машины у дома нет, хотя окна на первом этаже светятся. Габриэль хмурится, у него дурное предчувствие. Непроизвольно в голове начинают прокручиваться всякие варианты того, что могло произойти с его любимыми. Дорожная авария, сепсис, инсульт, остановка сердца, бытовая травма, синдром внезапной детской смерти… Его сердце бешено колотится, руки вспотели. Дверь прикрыта, но на ключ не заперта. Прямо с порога, даже не сняв промокшую куртку, он кричит:

— Зоэ?

В ответ тишина.

Габриэль кричит снова, на этот раз громче. Дверь в конце коридора, ведущая в его кабинет, открыта. В комнате горит лампа. Он идет на свет и останавливается у дверного проема как вкопанный. Пузырчатая пленка, явно в спешке сорванная с оружия нашего отца, валяется на полу; мои цветные резиночки для волос разбросаны по персидскому ковру, который Зоэ с большой любовью выбирала специально для него. Он наклоняется и, словно не веря собственным глазам, подбирает укатившийся патрон. Машинально кладет его в карман джинсов.

Полуавтоматическое охотничье ружье пропало.

Из дневника Абигаэль

1995 год

21 час 36 минут.

Габриэль отправил меня в бойлерную.

Плохой день. В плеере закончились батарейки. Я слышу приглушенные звуки где-то над своей головой. Иногда я перестаю понимать, какие звуки громче: реальные в доме или те, что раздаются в моей голове.

Со всей силы я прижимаю к себе зайчика Альбера. Он уже такой потрепанный, что скоро, боюсь, придется с ним расстаться. Мне нужна музыка. Завтра я уезжаю в школу для одаренных детей. Мне страшно уезжать. Мне страшно оставаться. Мозг кипит. Я устала от своего мозга. Ненавижу его. Мысли обо всем и сразу, краски, звуки, информация, эмоции. Это слишком. Разрастающееся дерево в моей голове высасывает мою энергию, изматывает меня. Кажется, я каждой клеточкой чувствую вопящую жестокость этого мира. В мою плоть въелись бессмысленность жизни, безучастность Бога, медленно и неотвратимо накатывающее отчаяние, черная злость Габриэля, сочащаяся из его души, его постепенное погружение на дно.

Я больше не могу.

Как же справляются другие?

Но другие-то нормальные. Другие не сумасшедшие.

На лестнице что-то разбилось. Посыпались осколки стекла. Надеюсь, он не испортил мой витраж. Наверное, это синяя ваза, которую так любит мама.

Бедная мама.

Даже доктор Ассан уже не в силах мне помочь.

А смогут ли помочь в той школе?

Даже свет от спичек, даже мой дневник, даже чтение, даже тупое сидение перед телевизором, даже Виктор Гюго, даже красота фортепианных аккордов — ничто сегодня не замедляет адского кипения.

Дыши. Закрой глаза. Думай о море. Думай о непрерывном движении волн, накатывающих на песок. О приливах и отливах, о жизни, о звездах. С древнейших времен и до конца света.

Я боюсь, что случилось короткое замыкание. Вылетят пробки. Уф, все закончилось!