Последняя спичка - Мари Варей

Ей становится дурно. Она чувствует угрызения совести. Пусть Алина и отдалилась в последние годы, но она никогда бы не предала ее, да еще и таким подлым образом. Никогда! Зоэ утвердилась в этой мысли. Какую же огромную ошибку она совершила, согласившись с Жан-Батистом, что его жена изменяет ему.

Летиция спокойно спала на заднем сиденье, не понимая трагедии, которая сейчас разыгрывалась. Зоэ дважды пыталась дозвониться до Алины, но сестра не брала трубку.

— Перезвони мне, пожалуйста, как только получишь это сообщение.

И Зоэ пишет ей эсэмэску, невзирая на сгустившуюся тьму, на заливающий окна дождь, на плохо различимую дорогу. Дело безотлагательное. Машину заносит, но Зоэ удается ее выровнять. Сердце Зоэ колотится. Ей нужно собраться с мыслями. Она что-то упускает. Что-то важное. Зоэ нутром чувствует: запустился какой-то механизм. Скоро произойдет нечто ужасное.

Кабинет доктора Гарнье

Пятница, 17 часов

— Вы обязательно должны подать заявление в полицию и получить судебный запрет на его приближение к вам. Это единственный способ хоть как-то себя защитить.

— Нет… он отец моих детей, я не хочу, чтобы им пришлось пережить все это: суд, полицию, предъявление обвинения их отцу, возможно, его арест…

— Известно ли вам, что во Франции каждые два дня от рук своего партнера, нынешнего или бывшего, погибает какая-нибудь женщина?

— До этого он никогда не дойдет.

— Как вы сами говорите, он не контролирует свой гнев, не контролирует свою силу, когда злится, и вы думаете, ваш побег не вызовет у него ярость, в приступе которой он может попытаться вас убить?

— Не беспокойтесь, это же мой муж, я его знаю. По-настоящему взбеситься он может только в одном случае, но такой случай не предвидится.

— В каком случае?

— Если бы я ему изменила. Вот об этом он мне, кстати, несколько раз говорил.

— Что именно он вам говорил?

— Что любит меня очень-очень сильно, и, если я ему когда-нибудь изменю, он меня убьет.

Абигаэль

21 час 23 минуты

Зоэ подъехала к своему дому, но продолжает сидеть в машине. Потоки воды стекают по лобовому стеклу, дворники начинают мельтешить со всей силы, будто паникуя. Дождь барабанит по машине так, что, находясь внутри, не слышишь никаких других звуков. В затуманенном сознании Зоэ этот знакомый шум вызывает картинку из прошлого. Она вспоминает себя с Алиной на заднем сиденье их семейного «Пежо». Когда на заправочной станции машину загнали в автоматическую мойку, они вдвоем остались внутри. Огромные красно-желтые щетки, вращаясь, трут кузов, белая пена стекает по окнам, сестры наслаждаются грохотом, отгородившим их на несколько минут от всего мира. Зоэ так и видит, как ее худенькая старшая сестра в майке на тонких бретельках запрокидывает голову, смеется, широко раскрыв рот и сверкая белоснежными зубами.

Раньше Алина хохотала во все горло. Она всех крепко обнимала. Раньше ей никогда не было холодно. Она не отталкивала младшую сестру с ее нежностями, не носила шарфиков из дикого шелка, которые и потрогать нельзя. Алина ненавидела свитеры — высокие воротники кололи ей шею. Почему Зоэ думает об этом сейчас? Что случилось с Алиной?

Прежде Зоэ таким вопросом не задавалась, но вдруг ответ ей показался очевидным. С Алиной что-то произошло. Наверняка. Люди, у которых все хорошо, не залегают на дно в один прекрасный день. Люди, у которых все хорошо, не прекращают звонить вам, видеться с вами, любить вас. Алина несколько лет назад воздвигла стену. Она перестала ездить в Лион. Почему? У нее теперь ни на что нет времени. Она больше не приглашает Зоэ к себе в гости. Звонит ей все реже. Почему? Даже идея с этим домом, перспектива жить рядом со своей младшей сестрой, не воодушевила ее. Почему? Разве в детстве они не мечтали жить по соседству и вместе растить своих детей? Зоэ набирает номер Жан-Батиста. Надо сказать ему, что она ошиблась, что Алине плохо, возможно, у нее эмоциональное выгорание, депрессия, отвращение к чему-то. Но в любом случае совершенно точно одно: Алина никогда бы не предала Зоэ.

Жан-Батист не берет трубку.

Тут что-то не так. Мозаика у Зоэ никак не складывается, хотя все ее части под рукой.

А мне, разумеется, известно уже все. Я знаю о нескончаемом аде Алины и о ее визитах к доктору Гарнье по пятницам в пять часов вечера. Когда все свое детство ты балансировала, словно канатоходец, на тонкой грани между нормальным существованием и вспышками агрессии отца, во время которых твоя жизнь могла в любой момент рухнуть, у тебя вырабатывается некое шестое чувство. Я помню свое состояние — все время начеку. Постоянно включенный режим выживания, внедренный в мою плоть, в мои жилы, записанный в мою ДНК. Стоило хлопнуть дверце папиного «Ауди» цвета «серый металлик», начать поворачиваться в замочной скважине ключу — и мы все обращались в слух, пытаясь уловить в этих звуках малейшую подсказку. Хороший или плохой нынче день? День криков? День пощечин? День битья посуды? Надолго расслабляться было нельзя. Я помню, как моя мать всегда пыталась отсрочить неизбежное. Помню, как страх сочился из каждой ее по́ры, пожирал ее душу, делал впалыми глаза, щеки, день за днем все больше подрывал ее уверенность в себе, — так безобидная на первый взгляд река точит самые твердые камни. Уборка у мамы всегда была проведена безукоризненно, ужин или кофе всегда ждали отца на столе и обязательно горячие, газета и пульт от телевизора лежали на своих местах — не дай бог ему пять секунд поискать их, когда он не в настроении. Его одежда выстирана, выглажена, сложена, в доме порядок.

А мы, Габриэль и Абигаэль, прямо как Николя и Пемпренель[13], к семи вечера были уже чистенькие, в пижамах, и благоразумно держались тише фарфоровых безделушек на комоде, чтобы маме однажды не разлететься, как этим самым безделушкам, на тысячу осколков от удара о стену. Детство на грани выживания. Детство, сводящее с ума, из которого никто, кроме разве что нашей тети Полины, даже не задумался нас вытащить. Мы были детьми-канатоходцами. Постоянно оставались в напряжении, удерживая равновесие и боясь упасть. Труднее всего давалось ожидание, поскольку в глубине души мы знали, что спокойствие в доме не продлится долго. Несколько дней, ну может, несколько недель. Дольше не случалось никогда. Оно нарушалось, стоило одной-единственной пылинке попасть в тщательно смазанный механизм нашего быта. Для этого достаточно было проигрыша французской футбольной команды, бурного совещания на работе, ливня, выбившейся из маминой прически пряди, лая соседской собаки, не