Последняя спичка - Мари Варей

уходит по гравийной дорожке, сестра Мари-Клотильда идет с ней рядом, сочувственно похлопывая ее по спине. Что-то я запуталась. Какой сейчас год? Где мама? Меня опять напичкали лекарствами? Помню только залитое слезами лицо Зоэ; стоило ей взглянуть на меня, как вся ее радость улетучилась. Мне кажется, то страшное произошло совсем недавно. Мне кажется, оно случилось всего лишь несколько минут назад. Мне кажется, оно приключилось только что.

Кабинет доктора Гарнье

Пятница, 17 часов

— Добрый день, мадам Буажоли.

— Добрый день.

Она поднимается и идет за мной в кабинет. Она очень бледна, ее бьет легкая дрожь. Неделя, видимо, выдалась не из лучших. Каждую пятницу, когда слышу звонок в дверь, я думаю, что он еще ее не убил, и испытываю облегчение. Мне кажется, случаи агрессии в ее адрес множатся. Она снова попадала в больницу. На двенадцать минут она отложила свой телефон, чтобы приготовить макароны. Он звонил ей, но она не отвечала. Результат — сорок семь пропущенных звонков и вывихнутое запястье. Бьет он ее все чаще, извиняется все реже.

Даю ей время устроиться у окна. Иногда я думаю, что она приходит сюда именно из-за этого момента, когда может спокойно любоваться деревьями и птицами без страха подвергнуться агрессии. На ней свитер с высоким воротом. Она не мерзлявая, и, учитывая температуру на улице, я понимаю, в чем дело. Муж душит ее уже не впервые. В прошлый раз она потеряла сознание. Скорую он не вызвал и убедил ее потом не обращаться к врачу. Истошно рыдая, он поклялся, что подобное больше не повторится, и организовал для нее сюрприз — уикенд в Экс-ан-Провансе.

— Он не изменится, — начала она, не дожидаясь моего вопроса.

Три слова со слезами на глазах. И в этот момент я испытал радость отнюдь не профессиональную.

— Согласен. Но что привело вас к этой мысли?

— Он… он чуть не ударил дочь.

Ее голос срывается, она берет бумажную салфетку и продолжает:

— Она опрокинула стакан с водой… С кем не бывает… ну уронила… в этом же нет ничего страшного… Он пребывал в плохом настроении, поскольку забыл купить билеты на концерт, и они буквально уплыли у него из-под носа. Я прекрасно видела, как он напряжен, и понимала, что вечер может кончиться плохо. Но она, ну при чем тут она… Мы сидели за столом, и… (она рыдает все сильнее) дочка перевернула стакан, он тут же принялся на нее орать, на мою бедную крошку: «Черт, ладно ты растяпа, но нельзя же быть настолько косорукой!» Он замахнулся на нее, хорошо хоть не ударил, но я… я узнала этот тон, я знаю, что все начинается с оскорблений, а потом… потом… Она… она была так потрясена… Я… я… я никогда не думала, что однажды он вытворит подобное… Он же ее обожает… не понимаю…

Жду, пока она поплачет, вытрет слезы и немного придет в себя, после чего тихо спрашиваю:

— Вы когда-нибудь думали уйти от него?

Она медленно кивает.

— Да… Но по-настоящему я об этом думала лишь однажды, в самом начале наших отношений. Тогда он еще не поднимал на меня руку, но его поведение мне показалось неприемлемым.

Она начинает смеяться с грустью и иронией в голосе.

— Почему вы смеетесь?

— Просто тогда я чуть не бросила его из-за пустяка по сравнению с тем, что он делает сейчас…

— Расскажите мне…

Высморкавшись, она собирается с духом и решительным тоном принимается говорить. Иногда я поражаюсь, какой силой она обладает, какую проявляет стойкость.

— Мы возвращались с ужина у какого-то влиятельного в его профессиональном кругу человека. Мероприятие оказалось тягостным, слишком жаркие споры на политические темы не давали расслабиться, и когда мы сели в машину, его раздражение выплеснулось наружу.

— Каким образом?

— Вербально… Он заявил, что у меня вульгарное платье и в нем я выгляжу шлюхой… Я защищалась, спрашивала, кем он себя возомнил, чтобы оскорблять меня. Я велела ему остановить машину — хотела выйти. Он не остановил. Всю дорогу мы орали друг на друга. Он кричал, что ему было стыдно за меня и что я так вырядилась нарочно, этот ужин был важен для него, а я, эгоистка этакая, наплевала на все. Во мне бушевала ярость, в ту ночь я даже спала на диване. Легла, пообещав себе назавтра собрать чемоданы и покончить со всем этим.

— Почему же вы не ушли?

— Потому что, когда я проснулась, меня ждал завтрак с цветами и свежими круассанами… Он извинился, объяснил свое поведение стрессом, сказал, что перебрал с выпивкой и вообще был сам не свой… Тогда он впервые упомянул о своем детстве, об ужасной модели отношений в семье, где он рос; он сказал, что я любовь всей его жизни, и он покончит с собой, если я уйду от него, короче… Я успокоилась и… Словом, я сказала себе, что это была всего лишь ссора, конечно, неприятная, но все пары ссорятся и мирятся.

— Какие ощущения вы испытали после такого разговора?

— Облегчение от того, что помирились, и… и чувство вины — ни к чему мне было выглядеть излишне вызывающе, надев чересчур обтягивающее платье, этим я оскорбила его…

— Вы понимаете, что он поддерживает в вас чувство вины, и это один из способов манипулирования, к которому он часто прибегает с целью полностью контролировать вас? Пускает слезу, угрожает самоубийством, впадает в уныние…

Она колеблется с ответом, теребит уже промокшую салфетку.

— Может быть, но не думаю, чтобы он делал это нарочно… И потом, в тот момент… наверное, прозвучит смешно, но… он в некотором роде будто бы очень стыдился своего поведения, к тому же впервые рассказал мне о своем детстве, вот у меня и появилось нелепое ощущение чего-то позитивного от того разговора.

— Вы еще когда-нибудь надевали то платье?

— Некоторое время спустя я отдала его своей сестре.

— Теперь, оглядываясь назад, вы по-прежнему считаете тот разговор позитивным?

Она вздыхает, рассматривая клочки бумажной салфетки у себя на коленях.

— Нет… конечно, нет, — тихо говорит она.

Я наблюдаю за ней. Она знает, о чем я сейчас поведу речь, и на самом деле не хочет это слышать, но я все же решаюсь:

— Вы в опасности, мадам Буажоли, ваша семья в опасности. С каждым днем ситуация усугубляется. Вам надо выбираться из нее. И как можно скорее. Давайте разработаем план, хорошо?

Пауза затягивается, она сидит, склонив голову, и мне не видно ее лица. Принимать за нее решения я не должен, впрочем, в ее случае я давно нарушил психотерапевтические границы. Возможно,