Последняя спичка - Мари Варей

однажды она подаст на меня жалобу в медицинскую коллегию за мой непрофессионализм. Ну и пусть, я испытываю к ней отцовские чувства. Не могу же я спокойно ждать, пока он окончательно сломает ее или вообще убьет. Она медленно поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. В ее взгляде появляется женщина, которой она была раньше: решительная, независимая, сильная. Я боюсь, что она возмутится, уйдет из моего кабинета и больше не вернется, боюсь, что я зашел слишком далеко.

Но она шепчет следующее:

— Вы правы, мне нужно от него уйти. Он чуть не ударил мою дочь. Я не могу рисковать: вдруг он ударит ее по-настоящему. Мать должна всегда защищать своих детей.

Абигаэль

17 часов 12 минут

Приезд Зоэ произвел эффект разорвавшейся бомбы.

Зазвучала та самая песня.

Самая прекрасная песня на свете. Она снова со мной. Я слышу фортепианные аккорды, где-то очень далеко, будто под водой.

Вспомнить слова не получается. Я балансирую на краю своей памяти, словно у края туманной пропасти. В огромной библиотеке воспоминаний я стою перед дверью в архивную комнату. Мне стоит лишь протянуть руку. Повернуть ручку и открыть дверь. Что сделает со мной правда? Освободит? Убьет?

Странное чувство. Я физически ощущаю воспоминание, но разделяющая нас дверь мешает мне его осознать. Это как после инсульта: прекрасно знаешь какое-то слово, а нормально произнести его вслух не можешь. Почему, черт возьми, я это так четко понимаю? У меня был инсульт? Поэтому я нахожусь здесь? Как я могу знать все то, что знаю? Неужели я всеведущая? Порой я даже задаюсь вопросом, не Бог ли я? А Бог может страдать посттравматическим стрессовым расстройством? Вообще, есть от чего… но думаю, что Бог, в отличие от нас, наверняка бы смог разобраться в подноготной собственной истории.

Надо дышать.

Постараться включить поэтапное, линейное мышление.

Причина — следствие.

Не отвлекаться.

Главное — не позволять ветвям разрастаться. Держать крышку закрытой.

Я не должна знать то, что знаю. Это факт. Не должна обладать информацией обо всех нюансах жизни Зоэ, Алины, Габриэля. Может, я выдумала какие-то подробности? Досочинила события? Прибегла, как в детстве, к своему чересчур богатому воображению, чтобы заполнить пробелы в их истории? Было ли то, что я рассказываю, в действительности, или все это бред сумасшедшей?

Господи! Что я делаю на улице? Под дождем! Я вышла из монастыря. Даже не понимаю, как и когда я это сделала. Провалы в моей памяти случаются все чаще.

Я стою перед коваными воротами, грохочет гром, молния прорезает почерневшее низкое небо. Тяжелые серые капли дождя начинают колотить по земле, стихия, разбушевавшись, будто хочет вернуть меня внутрь, где мне и место. Выходить мне запрещено. Струи воды долбят по голове. Собраться с мыслями невозможно.

Зоэ бежит под холодным дождем к машине, пытаясь укрыть от него Летицию, открывает дверцу, пристегивает автолюльку. Сама она вся вымокла.

Она садится за руль, выглядит совершенно потерянной. Она плачет. Плачет из-за того, что узнала обо мне. Плачет из-за лжи Габриэля, плачет из-за Летиции, плачет из-за своей семьи, которая вроде и не семья больше с тех пор, как она поняла, что Габриэль никогда не рассказывал ей правду, важную правду о своем детстве, обо мне и даже о себе.

Сквозь струи воды, стекающие по лобовому стеклу, я вижу ее нечеткий образ. Руки лежат на руле, но проходит минута, затем другая — машина не трогается с места. Чего Зоэ ждет? Или кого? Меня?

Кабинет доктора Гарнье

Пятница, 17 часов

В ней что-то изменилось с тех пор, как она смогла принять мысль о необходимости расстаться со своим мужчиной. Будто раньше она не видела для себя возможности жить другой, нормальной, жизнью — без побоев, без оскорблений, без страха. Она открыла счет на свое имя. Зарплата по-прежнему зачислялась на их совместный счет, но каждую неделю она теперь снимала в банкомате небольшие и всегда разные суммы наличных и клала эти деньги в банк. С работой она вопрос решила. Она отправится в Лион, но не к родителям. Дождется летних каникул, чтобы все прошло менее болезненно. А пока никто не должен ни о чем знать. Она сняла квартиру, арендовала машину, заключив договоры на имя своего друга, того самого, который отправил ее ко мне. Этот же друг пообещал одолжить ей денег, если понадобится. Она не перестает повторять: «А что же делать женщинам, не имеющим денег и друзей, готовых прийти на помощь? Что делать тем, у кого нет работы?» Эта мысль приводит ее в отчаяние.

Планирование успокаивает, создает иллюзию, будто она контролирует ситуацию и окажется готова к реакции мужа, когда тот поймет, что она уходит и больше не будет в его власти. Несмотря на мои настойчивые советы, она отказалась подавать на него заявление в полицию, собирать доказательства — фотографии синяков, эсэмэски с оскорблениями, медицинские заключения, — она не захотела составлять список всех случаев, когда он ее бил, оскорблял, унижал, не стала делать скриншоты с десятками пропущенных звонков, которые появляются у нее в телефоне, если она не отвечает в течение десяти минут, не отзывается тут же, как собака на свист хозяина.

Она надеется разойтись миром. Я разрываюсь между необходимостью убедить ее, что в подобных случаях ни у кого не получается разойтись миром, и опасением, как бы она не передумала. В результате я сохраняю свою прежнюю тактику: стараюсь оградить ее от худшего, сделать так, чтобы все закончилось и закончилось с наименьшими потерями.

Сидя на диване, она разглаживает ладонью несуществующие складки на юбке. Я спрашиваю с улыбкой: «Как вы поживаете сегодня, мадам Буажоли?»

Она поднимает голову, хмурит идеальной формы брови.

— Не называйте меня больше мадам Буажоли.

Голос у нее спокойный, тон решительный.

В недоумении я морщу лоб.

— Почему?

Она встает, начинает нервно, но твердым шагом ходить туда-сюда передо мной. К ней отчасти вернулась уверенность в себе, которую он отнимал у нее годами. И я не могу не испытывать чувство гордости при мысли, что к этим положительным изменениям я имею некоторое отношение.

— Записываясь к вам, я указала свою девичью фамилию, потому что в Ольне-ле-Роз все друг друга знают, а меня называют по фамилии мужа, хотя официально я ее так и не взяла.

— Хорошо, как бы вы хотели, чтобы я к вам обращался?

Она снова садится и задумчиво отвечает, не глядя мне в глаза, будто говорит сама себе:

— Знаете, моя сестра не хотела, чтобы я,