Последняя спичка - Мари Варей

понравившейся ему телеведущей… И тут ярость, сидящая, как терпеливый охотник, где-то в засаде, вырывалась наружу. Мы жили бок о бок с ней, будто с какой-нибудь зловредной сводной сестрой, обычно держащейся в тени и появляющейся всегда в самый непредсказуемый момент. Напряжение из-за этой ярости витало в воздухе даже в периоды затишья, отравляя каждое мгновение. Габриэль так долго жил с этим всепроникающим страхом, что тут же узнал его в детях Паскье, слишком послушных, всегда стремящихся угодить отцу, слишком спокойных, внимательно приглядывающихся к каждой мелочи. Он узнал этот взгляд: они всегда начеку, как были начеку мы. Движения у них такие же размеренные и осторожные. В тот день, когда Зоэ сказала ему, что ее сестра сломала ребро, упав с лестницы, у него отпали всякие сомнения. И он твердо решил поговорить с Алиной, помочь ей.

Однако Зоэ ничего подобного переживать не доводилось. Она начинает о чем-то догадываться, но еще сомневается. Слишком уж много она читала Золя. В ее представлении мужчины, которые жестоко обращаются со своими женами, поднимают на них руку, — это алкоголики лет пятидесяти в трениках, тунеядцы или чернорабочие, живущие в социальных квартирах, способные выйти из себя прилюдно и избить беззащитных людей на улице. Но уж точно не руководители высшего звена, не полицейские и не обаятельные педиатры в очках с хорошим чувством юмора, отцы семейства, которые принимают участие в работе школьного родительского комитета, готовят маринады для барбекю, щедро раздают советы беременным свояченицам, даря им колыбельки и автолюльки.

Зоэ все еще сомневается. Возвращается мыслями к моим тетрадкам. Вспоминает слова сестры Мари-Клотильды. Правда ее пугает, как и меня. Ее мозг ставит защитные блоки. Она размышляет: есть только одно, о чем Габриэль ей всегда лгал. Одно-единственное, о чем никогда не мог или не хотел рассказывать, — о своем жестоком детстве. Может быть, именно по этой причине он и скрывал встречи с Алиной? Ей вспоминается взгляд Габриэля в день того барбекю. Вспоминается, как пристально он разглядывал Алину. Распознал ли Габриэль в ней то, что Зоэ никогда не хотела замечать?

Вот уже несколько недель я отслеживаю ее телефон…

Зоэ все еще сомневается, но при мысли об этой фразе, о тоне, каким Жан-Батист это произнес, ей становится дурно. А вдруг он прочел в телефоне Алины и ее сообщения? Те, в которых она жаловалась на послеродовые боли в интимной части тела или на то, что после рождения Летиции они с Габриэлем еще не занимались любовью.

Я прочел ее электронные письма. Я настроил геолокацию по номеру ее телефона.

Она вспоминает, с какими словами несколько лет назад Алина отдала ей красное платье. То самое, в котором Зоэ пришла в парижский бар на первое свидание с Габриэлем. «Возьми его, я его надевала всего лишь раз. Жан-Батист считает его слишком облегающим». По какому праву Жан-Батист роется в ее телефоне? По какому праву отслеживает ее телефон по геолокации? По какому праву решает, как ей одеваться? Да кем он себя возомнил? Полицией нравов?

Ублюдок.

Жестокость, с какой она мысленно отвесила ему это оскорбление, удивляет ее саму. Зоэ никогда толком не понимала, что ненавидит Жан-Батиста. Она ненавидит его идиотские шуточки, унижающие ее сестру, которыми он смешит окружающих; она ненавидит его гадкие намеки на недостаточную образованность своей жены или на то, что работа Алины, в отличие от его, совершенно бесполезна; она ненавидит, когда он принимает вид побитой собаки, если ей вдруг удается убедить Алину выбраться на часок посидеть за чашкой кофе. Она ненавидит в нем все.

Она ненавидит его.

Зоэ закрывает глаза. Частицы мозаики начинают складываться. Она вспоминает о той стене, которой от нее отгородилась Алина. Вспоминает, что свитера Алина носит даже летом, а солнцезащитные очки — даже зимой, она вспоминает о ребре Алины, якобы сломанном при падении с лестницы, вспоминает о толстом слое тонального крема на идеальной коже сестры, вспоминает, как Алина отшатнулась, когда она хотела ее обнять, придя к ним на барбекю. Тогда это сильно обидело ее, но теперь она уверена, что сестра отпрянула из-за боли. В двадцать пять градусов тепла на Алине было платье с длинными рукавами и шарфик. Внезапно Зоэ поняла: под шелком и кашемиром сестра прячет синяки, раны и унижения. За отмененными обедами, за пропущенными звонками, за колючей проволокой, которую Алина натянула между собой и Зоэ, кроются страдания и одиночество, а вовсе не безразличие.

Зоэ по-прежнему сидит в машине перед своим домом, ее руки лежат на руле. Потом она берет телефон и дрожащими пальцами набирает номер Алины один раз, второй, третий. Что она натворила! Как она могла быть настолько глупой, чтобы мужа-тирана своей сестры убедить в мысли об измене жены?!

Наконец трубку берут.

— Алина? Алина, это ты?

— …Это Сикстина.

— Привет, крошка, можешь передать телефон маме? Это очень важно.

— …

— Сикстина? Ты меня слышишь? Ты…

— Тетя Зоэ, тебе надо… я…

— Не плачь, моя дорогая, что такое? Что случилось? Где Алина?

— Я не знаю… я не знаю, что делать…

Голос племянницы в трубке — прерываемый тихими рыданиями шепот. Испуганный шепот маленькой девочки. Маленькой девочки, брошенной родителями, правосудием, обществом. Зоэ унимает дрожь в своем голосе, ее внутренний мир рушится, обращаясь в прах, но ей нельзя показывать свою слабость. Она взрослая. А взрослые для того и существуют, чтобы защищать детей, ведь так?

— Скажи мне, дорогая, что случилось.

— П-папа… папа с ума сошел… Мама расшиблась… я…

Ответить Зоэ не успела. Связь прервалась. Но она догадывается, что сейчас происходит поблизости, по другую сторону леса. Она не раздумывает ни секунды. Алина — ее сестра. Зоэ выскакивает из машины, бежит в дом к письменному столу Габриэля, вынимает из выдвижного ящика ключ от зеленого шкафа, открывает его, достает охотничье ружье. В спешке она опрокидывает коробку с патронами, хватает их, сколько поместилось в горсть, и сует в карман пальто. Дрожи в ее руках нет. Взгляд неподвижен, зубы стиснуты — она не раздумывает, она максимально собрана. Зоэ возвращается к машине, кладет оружие на заднее сиденье между спящим ребенком и сумкой с подгузниками, и мигом трогается с места.

Абигаэль

21 час 24 минуты

Я сдерживаюсь, чтобы не открыть коробок и не зажечь последнюю спичку. Я ее достала. Она у меня в руке. Впервые за долгие годы хочу ее потратить. Мне ужасно нужно чем-то утешиться, я ничего не понимаю. Мысли мечутся в моей голове роем разъяренных ос. Они все более агрессивны, все более неуправляемы. Надо сосредоточиться. Я чувствую, что слетаю