Последняя спичка - Мари Варей

Габриэль стоит с планшетом в руках. Вот почему он никогда не хотел заводить серьезные отношения, детей. Он сторонился всего, что хоть как-то напоминало бы ему семейную жизнь. Трое из четырех. Статистика, показывающая, сколько людей, выросших в обстановке домашнего насилия, становятся либо агрессорами, либо жертвами бытовой агрессии. Трое из четырех. Габриэль твердил себе это многие годы. Он постоянно думал о трех детях из четырех и не замечал, что до нынешнего момента сам всегда был четвертым. Тем четвертым, кому каждую секунду изо всех сил приходится бороться за то, чтобы разрушенное детство не погубило его настоящее. Габриэль хватается за голову. Что на него нашло? Неужели он становится похож на своего отца, придумывает предлоги, чтобы порыться в вещах жены? Чтобы лишить ее свободы, личной жизни, сокровенных тайн? Начать вынашивать нелепые подозрения из-за ее неоправданного поведения? Ну а как же ружье? Если бы он только мог с ней связаться! Он сходит с ума. Больше уже ничего не соображает. Снова вспоминает, как отец перерывал все ящики в комоде матери в поисках доказательств ее выдуманной измены, размахивал перед ее носом распечаткой с детализацией звонков «Франс Телеком», требуя ответить, кому она звонила двенадцатого апреля в 15:17 и болтала пятьдесят две минуты. «А?! Шлюха чертова, думаешь, я буду оплачивать твои разговоры с любовником? Похоже, ты действительно меня за идиота принимаешь. За это ты получишь сполна!»

Он вспоминает, как заплакала мать, ошеломленная таким абсурдным обвинением. Не самоубийца же она, чтобы заводить любовника. Ее руки дрожат, она пытается сохранить хоть какое-то достоинство, на полу разбросано ее нижнее белье и не принесшие выигрыша лотерейные билеты.

Габриэль хмурится. Его мать всегда была настороже, сконцентрирована на том, как бы не спровоцировать в муже искру гнева. Напряженная, c внимательным взглядом, она всегда находилась в режиме выживания. Прямо как Алина.

Алина.

Разумеется, Алина.

Не надо было ему влезать в проблемы Алины. С тех пор как Габриэль вбил себе в голову мысль, что должен ей помочь, его ложь лишь отдаляла его от Зоэ.

Тут Габриэля осенило. Алина. Зоэ все поняла, или Алина позвала ее на помощь. Наверное, Жан-Батист раскрыл план побега, который они разработали с Габриэлем. Это единственное объяснение. Зоэ отправилась на помощь Алине. А раз она взяла с собой ружье, значит, ситуация серьезная.

Он быстро спускается по лестнице, набирая на телефоне 112 и прижимая трубку к уху. Связи так и нет. Видимо, из-за грозы. Ничего не поделаешь. В любом случае, ни полиция, ни судебные органы, ни государство не сделали ничего для его матери, для него самого или для его сестры.

Габриэль хватает ключи от машины, но, выбежав на крыльцо, вспоминает, что на ней уехала Зоэ. Выбора нет. Если он хочет успеть прийти на помощь, то путь у него один. Он разворачивается, возвращается в дом, выходит в сад, бежит к калитке, ведущей в лес, которую не открывали многие годы. Он колеблется, останавливается, отступает на шаг и застывает как вкопанный под хлесткими струями дождя. Ураганный ветер раскачивает черные ветви, капли воды долбят по липкой грязи. Габриэль чувствует, как его дыхание учащается, страх подступает к горлу, затылок покрывается ледяным потом. Все тело цепенеет от ужаса, отказывается двигаться вперед. Лестничный витраж снова встает у него перед глазами, тень смерти, мелькающая среди скрипящих от ветра деревьев за забором. Но по ту сторону леса Зоэ. Зоэ — любовь всей его жизни — в опасности. Он закрывает на мгновение глаза, делает глубокий вдох, взбирается на ржавую калитку, спрыгивает и бежит через колючий кустарник в темноту.

Из дневника Абигаэль

1995 год

22 часа 14 минут.

Я должна отсюда выйти.

Музыки у меня больше нет, я слышу крики, и они невыносимы.

Мне хотелось бы превратиться в колибри на витраже за лестницей. Мне хотелось бы слышать в своих наушниках бархатный голос Нины Симон.

Не могу я оставить Габриэля одного с папой и мамой. Я не могу его бросить. Кроме меня, у него никого нет.

Вот он, настоящий закон джунглей: никогда не бросай брата или сестру, это единственный способ выжить.

Мне надо идти ему на помощь.

Абигаэль

21 час 41 минута

Габриэль бежит по лесу. Не раздумывает. Просто бежит. Он больше не боится. Не боится колючих кустов, царапающих ему ноги, скользкой грязи, острых, как лезвие бритвы, листьев, хлещущих по лицу, он больше не боится сгущающегося мрака, черных ветвей, которые смыкаются за ним, отрезая путь назад, он больше не боится погрузиться во тьму, в страх, что может сдавить грудь и парализовать все тело.

Боится он только одного — потерять свою спасительницу, свою чудесную семью, которую благодаря Зоэ ему удалось создать на руинах разрушенного детства.

Он бежит так быстро, как никогда в жизни не бегал. Он бежит так быстро, как я двадцать семь лет назад, когда выскочила из бойлерной, услышав, что мама сквозь слезы умоляет отца отпустить моего брата. Он бежит, как бегут, когда их любимые в опасности, и ничего больше не существует. Мне хочется раздвинуть ветви, крапиву и колючие кусты; мне хочется вымостить ему путь, вырвать корни, о которые он запинается; мне хочется зажечь свет и озарить темный лес, прошептать ему на ухо, что он не один, что человек никогда не бывает один, если у него есть сестра или брат. Об этом я знаю благодаря ему, как и о многом другом, ради чего стоит жить. Мне хотелось бы просто держать его за руку. Для этого я даже готова пожертвовать собой. Но мою жизнь отдать нельзя, да и не нужна она ему. Габриэль чувствует лес, он носит его в своей душе, все время рисуя его и только его. Мой брат знает, что везде и всегда есть только один возможный путь — вперед. Ему нужны Зоэ и Летиция, они его жизнь и отрада. Однажды я все-таки заставлю его понять, что без меня он справится. А вот без них — точно не сможет.

Абигаэль

21 час 49 минут

Если бы могла, я бы заплакала. Но с тех похорон я не проронила ни единой слезинки. Мне плохо.

Воспоминания с трудом всплывают из моего подсознания, словно пузырьки воздуха, которые долго накапливались в запертом чане с нечистотами и теперь поднимаются на поверхность.