Последняя спичка - Мари Варей

Нажимай.

Команда уже подана мозгом.

Абигаэль

22 часа 03 минуты

Я беспомощна. Ничего не могу сделать. Я всего-навсего девочка, оставшаяся навечно двенадцатилетней. Меня, по сути, даже не существует. Дерево в моей голове напоминает о себе, шевелится, поскрипывает. Впрочем, к чему все мои потуги? Ведь таков наш мир. Ничто не спасет Габриэля от жестокости, в которой он вырос.

У меня ощущение, что я распадаюсь.

Одна ветка прорывает крышку, под которой я задыхалась долгие годы. Крохотная веточка. Росточек мысли, подталкиваемый деревом. Всего лишь идея. Мимолетный, но совершенно отчетливый образ: мадам Мишле.

Как-то нелепо.

Не понимаю, откуда у меня взялась эта мысль, почему я думаю о мадам Мишле. Вроде бы момент неподходящий.

Одна десятая секунды.

Я настолько удивлена, что забываю удерживать последовательность мыслей, всплывающих одна за другой. Веточка утолщается, разрастается на множество смутных воспоминаний.

Мадам Мишле, всякий раз встречая нашу маму, приглашала ее в гости на чашечку горячего шоколада.

Мама никогда не соглашалась.

Мадам Мишле, всякий раз услышав крики, звонила в нашу дверь. Совсем одна, со сползающими на нос очками, с дрожащими руками и c храбростью воина. Мадам Мишле была способна, заявившись после полуночи, посмотреть моему отцу прямо в глаза и спросить, нисколько не смущаясь, не мог бы он помочь ей передвинуть мебель или повесить картину, только чтобы отвлечь его, только чтобы с сочувствием в глазах прошептать между делом маме: «Вы не одна. Могу ли я вам помочь? Я вас не брошу».

Мадам Мишле продолжала вызывать полицейских, даже когда мой отец убедил их, что она сумасшедшая старуха, которой слышатся голоса, даже когда представители правоохранительных органов перестали реагировать на ее звонки.

Мадам Мишле отдала все свои сбережения Габриэлю в тот день, когда он ушел из дома.

Мадам Мишле приходила поплакать над моей могилой каждый месяц, пока не умерла сама, она приносила цветы и маршмеллоу Haribo Tagada со вкусом клубники.

Я позволяю побегу расти, разветвляться. Чувствую, что трещина в крышке расширяется. А ведь не прошло и десятой доли секунды. Расползающееся дерево налилось силой.

Две десятых секунды.

Я думаю о матери Селины, которая бежала на каблуках, чтобы вручить мне золотистый пакетик. Вспоминаю, сколько доброты было в ее извиняющемся взгляде.

Я думаю об улыбающемся продавце книг, позволявшем мне весь день читать в его магазине и рекомендовавшем мне разные книги, никогда не требуя их покупать.

Я думаю о том, как мама заплетала мне косички, как приговаривала «ангел мой, сокровище мое, чудо мое», как она танцевала на кухне под самую прекрасную песню на свете.

Я думаю о докторе Гарнье, который помогал Алине, и о докторе Ассан — она искала и нашла Габриэля после его ухода из дома. Доктор Ассан не бросила моего брата, не отмахнулась от него, она продолжает беседовать с ним дважды в неделю и снимает трубку, в какой бы час он ни позвонил.

Я думаю о бесконечной любви всех на свете матерей, об их решимости, огромнейшей силе и мужестве, — о тех, кто молча несет на своих плечах ответственность за будущее нашего общества.

Я думаю о Зоэ. Участливой, любящей, всегда готовой утешить, прийти на помощь. О Зоэ, спасшей моего брата.

Я думаю о Габриэле. О Габриэле, который с десятилетнего возраста вставал между отцом и матерью. Мне вдруг вспоминается, как он надевает мне на голову наушники от своего плеера, приклеивает светящиеся звезды на потолок бойлерной, протягивает «Семейку Жизнелюбских в Америке» и говорит: «С днем рождения, Аби!» Я вспоминаю улыбку моего заботливого брата, вспоминаю чувство полной безопасности, возникавшее, когда он находился рядом с мной. Я думаю о Габриэле, который сделал все от него зависящее, чтобы спасти Алину.

Три десятых секунды.

Я думаю обо всей той любви, что существует в мире, о тех, кто решается протянуть руку помощи ближнему, хотя ничто не заставляет их это делать, о тех, кто отдает, не ожидая ничего взамен, о тех, кого забудут, о ком никогда не напишут в исторических книгах, но кто каждый день своими незаметными поступками потихоньку спасает человечество.

Я вижу их всех. Всех этих людей и все их добрые дела.

Во всем мире, с доисторических времен.

Их невероятное множество.

Их доброта необъятна, их любовь всевластна, и нет на свете силы мощнее этой.

В моей голове тысячи ветвей тянутся к небу. Тысячи образов проплывают в секунду, зажигаются тысячи малюсеньких пляшущих огоньков, которым вместе удается осветить мрак.

Нужно, чтобы мой брат обязательно увидел весь свет, что есть в этом мире.

Четыре десятых секунды.

Я не стану ни первой женщиной-президентом, ни первой женщиной, ступившей на Луну, не стану Мари Кюри, Мартином Лютером Кингом, Ниной Симон, Нельсоном Манделой или Фридой Кало, я никогда в своей жизни не увижу северное сияние. Никто не будет обо мне вспоминать.

Мир я не изменю.

Я такая же, как все. Всего лишь крупинка, моя жизнь — капля в океане человеческой истории, такая же хрупкая и мимолетная, как недолговечный огонек спички: чирк — и все. В моей власти только одно — сделать выбор: повернуться спиной и отвести взгляд или протянуть руку помощи и совершить самоотверженный поступок.

И я абсолютно точно знаю, что это за поступок.

Пять десятых секунды.

Мне больше не страшно.

Я поднимаю крышку.

Шесть десятых секунды.

Габриэль уже почти нажимает на курок.

А я позволяю дереву взорваться.

Габриэль

22 часа 03 минуты

Палец крепко прижат к курку, мозг уже подал команду. Остается десятая доля миллиметра, тысячная доля секунды.

И… нет.

Только не он.

Его удержало какое-то еле уловимое колебание в атмосфере. Кажется, он единственный это заметил. Что-то очень слабое. Вроде вибрации, возникшей в полной тишине. Кратчайшее изменение яркости.

Время — 22 часа 03 минуты. Гроза стихла.

Габриэль ослабляет давление, убирает палец с курка. Его тело раньше головы понимает, что он тот самый четвертый ребенок, который выкарабкался, оправился от домашнего насилия, в обстановке которого жил в детстве. Он не из слабаков. Все эти годы он боролся не для того, чтобы сдаться сейчас.

Он слышит звуки сирены вдали. Поворачивает голову к панорамному окну. Опускает ствол, ставит ружье на предохранитель, вынимает патрон и кладет оружие на пол.

Габриэль подходит к окну и распахивает его. Зоэ с облегчением приближается к нему, берет за руку, и они вместе смотрят на небо.

— Ты хотела увидеть мою сестру, — шепчет Габриэль. — Она там.

Он действительно знает, что она