Последняя спичка - Мари Варей

Абигаэль

22 часа 03 минуты

Я на небесах, я падаю навзничь.

Меня баюкает океан вселенской доброты.

Я купаюсь в бескрайней мягкой синеве.

Подо мной поскрипывают облака. В моей голове — покой, легкость.

Закрываю глаза. Расправляю крылья. Я солнце. Я ночь и день. Я радость и любовь.

Растворяясь в солнечном сиянии, слышу самый приятный звук во вселенной.

Всплеск тишины.

И я улыбаюсь в последний раз. Габриэль не выстрелил.

Не понимаю почему.

Не понимаю, как мне это удается.

Знаю, и все.

Я могу спокойно уйти.

Я спасла его.

Необъяснимое северное сияние наблюдалось в парижском регионе

В среду ориентировочно в 22 часа в Ольне-ле-Роз департамента Уаза наблюдалось северное сияние. Специалисты Парижской обсерватории пока не могут объяснить это поразительное явление. Среди вероятных причин они рассматривают геомагнитную бурю, странным образом не зафиксированную метеорологической службой. Мощнейшая гроза, возникшая в окрестностях бургундского городка Женевиньи и за несколько часов достигшая парижского региона, вызвала серьезные проблемы с телефонной связью… (читайте далее на с. 4)

Кабинет доктора Ассан

Однажды в 13 часов

Когда-то давно Надия Ассан приобрела освободившуюся студию на одной лестничной площадке со своей квартирой, чтобы принимать в ней пациентов. Стена между ее кабинетом и ванной комнатой была такая тонкая, что иногда во время консультаций она слышала, как ее муж спускает воду в унитазе.

Она намеренно не указывала свою фамилию на домофоне или над звонком у входной двери в квартиру. Никто из ее пациентов не знал, что профессиональную и личную жизнь их психиатра отделяет лишь тонкая, обклеенная обоями перегородка. Никто из них не подходил к соседней с кабинетом двери с пустой золотистой табличкой без фамилии, — двери, за которой она жила со своим мужем. Никто, кроме Габриэля Манчини. Впрочем, в действительности Надия уже давно не считала Габриэля своим пациентом. У нее было три дочери, и она понимала, что мужчина, сидящий сейчас напротив в бордовом кресле, поистрепавшемся с годами, и хранившем все тайны и переживания ее пациентов, стал ей кем-то вроде сына. Но дети, которых, как нам кажется, мы хорошо знаем, поскольку это наши собственные создания, всегда умудряются нас удивлять. Короткая фраза, произнесенная Габриэлем, произвела на нее эффект свалившегося на голову кирпича. Она поправляет сползшие ей на нос очки и прищуривается.

— Повтори, пожалуйста.

В голубых глазах Габриэля заиграли блики, за долгие годы она научилась определять по этим самым глазам его эмоции и знает, что сейчас он сдерживает улыбку.

Габриэль повторяет:

— Я виделся с матерью.

— Каким образом?

— Ездил к ней.

— В Швецию?

— Да.

Ей пора бы уже прийти в себя, но она молчит.

После смерти Абигаэль их мать, Мария Лемонье, все же нашла в себе силы уйти от мужа. Она надеялась, что развод вернет ей сына, но было слишком поздно. В день своего восемнадцатилетия он окончательно порвал с родителями, сжег все мосты. Убитая горем, Мария спонтанно купила билет на самолет в те края, где можно увидеть северное сияние, которое так восхищало ее дочь. Она добралась до Кируны, самого северного города Швеции. Впервые увидев в небе зеленые святящиеся полосы, она поняла, что ее умершая дочь там, в этих потоках света, озаряющих полярную ночь. Мария чувствовала близость дочери, почти ощущала на своих пальцах ее мягкие золотистые волосы, которые она так любила расчесывать. Этому не было разумного объяснения, но не может же быть логичным все; в итоге она решила поселиться там, чтобы навсегда остаться рядом со своим погибшим ребенком.

Все это Надия знала от мадам Мишле, бывшей соседки семейства Лемонье, которая поддерживала контакт с матерью Габриэля и Аби. Надия и мадам Мишле познакомились на кладбище. Они в один день принесли цветы на могилу Абигаэль. Оказавшись там вместе, они разговорились, а потом завели обыкновение встречаться в тени большого дуба, простиравшего свои ветви над могилами, за которыми приглядывали монахини из расположенной поблизости обители.

Именно от мадам Мишле Надия и узнала, в атмосфере какой жестокости росли Абигаэль и Габриэль. И поскольку она чувствовала большую вину за то, что не смогла помочь Абигаэль, она решила спасти ее брата. Тогда Габриэлю было семнадцать лет, он ночевал либо на улице, либо у случайных приятелей. Нередко ввязывался в драки, чтобы провести ночь в полиции. Женевиньи — городок маленький, и Надия нашла его: он попрошайничал у входа в супермаркет. С тех пор она его не бросала: приютила у себя, накормила, поддержала, и в конце концов Габриэль согласился занять кресло, в котором он сидит сегодня, и выразить словами ту огромную боль, что жила у него внутри.

Надия собралась с мыслями. Она всегда считала, что Габриэлю нужно поговорить с матерью, но он всякий раз упрямился, когда она заводила об этом речь.

— Ты ее предупреждал, что приедешь?

— Нет.

— Ездил один?

— С Зоэ и Летицией.

— И как все прошло?

Он рассказывает, как мать удивилась, как расплакалась, закрыв лицо руками, и как была счастлива его видеть.

— Она извинялась. Десятки раз повторяла «прости».

В образовавшейся паузе Надия медленно кивает. И он тихо продолжает:

— Я сказал ей то же самое, что говорил в детстве, когда хотел утешить: «Не плачь, мама, это не твоя вина».

Надия знала, что все это время Мария не переставала писать сыну. Его личного адреса у нее не было, поэтому она отправляла свои весточки на адрес его издательства. Первые несколько лет она вообще ничего в ответ не получала, а потом пресс-секретарь Габриэля стала посылать ей поздравительные открытки в конце года. Неразборчивым почерком она писала: «Не беспокойтесь, у него все хорошо, у вас, надеюсь, тоже. С Новым годом!»

Габриэль рассказывал Надие об этих письмах. Едва прочтя, он выбрасывал их в мусорку. Ни на одно не ответил. Даже на то, в котором мать написала, что отец умирает от рака желудка, и последнее его желание — увидеться с сыном, или на следующее, пришедшее несколько недель спустя, с информацией о месте и времени похорон, куда он не явился.

Глаза Габриэля наполнились слезами. Надия улыбнулась ему. Она уже и не верила, что этот день когда-нибудь наступит.

— Тебе стало лучше?

— Да. Все эти годы я думал, что она не желала нас защищать, что мы были недостаточно важны для нее, раз она не бросила отца, и поэтому я всегда считал ее виновной в смерти Аби.

— А теперь?

— Теперь я понимаю, что