Последняя спичка - Мари Варей

Паскье, уважаемого педиатра, каждый день спасающего жизни детей. В его дрожащих руках — нож. Лезвие чистое, значит, в ход он его не пустил. Однако на бежевом ковролине видна кровь. Зоэ говорит с Жан-Батистом, выбросив белый флаг своей доброты, она борется теми способами, в которые верит, потому-то она в конце концов и решила бросить ружье внизу. Даже в самый разгар войны она пришла с миром.

— Я вызову скорую помощь, ты еще можешь ее спасти, Жан-Батист, умоляю тебя, еще не все потеряно, подумай о детях…

По ее лицу текут слезы, но голос тверд, она повторяет одни и те же слова, снова и снова, будто читает молитву, перебирая четки: «Время еще есть, еще не все потеряно».

Габриэль бесшумно идет по коридору.

Абигаэль

21 час 59 минут

Обезумевший Жан-Батист делает резкое движение в сторону Зоэ. Она вздрагивает, инстинктивно отступает на шаг, но потом понимает, что он протягивает ей нож. Она быстро хватает нож дрожащей рукой и делает три шага назад.

Жан-Батист падает на колени, закрыв лицо руками. Он плачет.

— Прости. Прости. Прости.

Свободной рукой Зоэ снимает трубку стационарного телефона на прикроватной тумбочке. Звонит в скорую. Срочный вызов. Она объясняет ситуацию, дает адрес, по-прежнему сжимая нож в другой руке. Она отлично понимает: раз Алина не отвечает из ванной, значит, ей стало хуже.

Габриэль кладет руку на приоткрытую дверь и толкает ее.

Ему тут же открывается вся сцена: Зоэ стоит с телефоном в одной руке и ножом — в другой, Жан-Батист рыдает на полу.

— Прости. Прости. Прости.

Зоэ оборачивается. Удивленно смотрит на моего брата. Она не узнает его: жесткий взгляд, крепко сжатые челюсти — он кажется опасным. Зоэ замечает у него ружье, которое она позаботилась оставить подальше отсюда, чтобы избежать еще большей драмы.

Габриэль приближается под их ошеломленными взглядами. Медленно он прикладывает дуло ружья ко лбу стоящего на коленях Жан-Батиста, который продолжает твердить:

— Прости. Прости. Прости.

Зоэ трясет. Она явно чего-то не понимает. Она и думать не хочет о том, что сейчас может произойти.

— Габриэль… Алине нужна помощь, она в ванной комнате, не отвечает, она ранена! Уведи его куда-нибудь отсюда, иначе она не откроет дверь.

Габриэль спокойно снимает ружье с предохранителя. Зоэ слышит металлический лязг патрона, готового к выстрелу.

— Габриэль! Что ты делаешь?

Зоэ делает шаг ему навстречу. Он поднимает руку.

— Стой там, где стоишь.

Этот приказ раздался точно выстрел. Леденящий душу, властный, угрожающий. У Зоэ округлились глаза. Никогда раньше он не говорил с ней подобным тоном.

Слезы и мольбы Жан-Батиста не вызывают в сердце моего брата никакого сострадания. Абсолютно ничего. Он знает, как это бывает. Он знает: простить непростительное — значит позволить сделать это непростительное снова. Он знает, что четыре года тюрьмы не помешают агрессору, вернувшись домой, преследовать жену, запугивать ее и даже однажды убить, четыре года тюрьмы не помешают извергу требовать свиданий с детьми. Он очень хорошо знает, что, пока мучитель Алины дышит, она и ее дети никогда не будут свободными. Как не была свободной наша мама. Как не были свободными мы.

У меня ноет душа. В Габриэле больше нет ничего, кроме ненависти и ярости, жестокости и разрушительного начала. Я вижу, как передо мной неумолимо продолжает разворачиваться история его жизни, наступает момент, вписанный в его судьбу с самого детства, момент, когда он склонится к насилию, когда убьет человека, который стоит на коленях и просит пощады.

— Помощь на подходе, все закончилось! Прошу тебя…

Зоэ рыдает. Ей невыносимо видеть то, что она видит. Теперь умоляет она. Габриэль пожимает плечами.

— Если я этого не сделаю, он не остановится, он никогда не оставит ее в покое.

— Ты же отправишься в тюрьму!

Габриэль не отвечает.

Зоэ зажимает себе рот руками. Она продолжает мотать головой, в ее глазах мольба.

Он ее не видит. В его жилах пульсирует жестокость отца, деда и их далеких предков. Каждая клеточка его тела и полученное воспитание несут в себе двести тысяч лет мужской агрессии, воспевания жестокости и кровавых завоеваний: войн, работорговли, изнасилований, геноцидов; школьные учебники полны восхвалений в адрес захватчиков и полководцев за их неимоверную силу, за истребление народов во имя господства, власти, денег или равнодушного Бога. Как мог Габриэль противостоять этому в одиночку?

Мой брат сильнее надавливает дулом ружья на лоб сидящего на полу Жан-Батиста. Никогда он не чувствовал себя более уверенным. Никогда он не чувствовал себя столь могущественным.

Габриэль

22 часа 03 минуты

Габриэль помнит этот холод металла в своих руках. Двадцать семь лет назад он держал то же самое ружье. Отец душил его мать. Ее глаза закатились. Габриэль крикнул отцу, чтобы остановился, иначе он выстрелит.

Он не решился. Не выстрелил.

Отец набросился на него, вырвал ружье из рук. Габриэль кинулся к матери, хотел ее защитить. Отец обрушился на них обоих. Он был трезв. Его глаза не наливались кровью, он не выглядел бешеным зверем или обезумевшим. Он был просто человеком, убежденным, что его брачный контракт представляет собой документ о праве собственности. Он был уверен в своих правах и давал волю праведному, как он считал, гневу. Что послужило поводом для той ссоры, ни Габриэль, ни его отец, ни мать потом так и не вспомнили.

Мать кричала. Отец замахнулся прикладом ружья.

Габриэль даже не заметил, в какой именно момент там оказалась Абигаэль.

Сестра появилась внезапно. Раскинув руки, она встала между ним и отцом, защищая от приклада, который был уже занесен для удара. Глаза отца округлились от удивления, но руку уже было не остановить. Он сделал рефлекторное движение, будто отмахнулся от насекомого, дерзнувшего оказаться на пути его всемогущей патриархальной воли, и со всей силы отшвырнул Абигаэль, так, что она влетела в витражное окно. Стекло рассыпалось, словно в него попала пуля.

Габриэль на всю жизнь запомнил глухой удар тела своей младшей сестры о бетон, едва слышный из-за звона стекла. Будущее ребенка разбилось о забетонированную площадку, не наделав много шума. Габриэль снова вспоминает, как взорвался витраж тысячей разноцветных бликов. Когда он сбежал по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней, и выскочил на крыльцо, Абигаэль уже не дышала.

Полиция квалифицировала происшествие как несчастный случай. И отец всегда убеждал себя в том, что так оно и было.

Минуло двадцать семь лет, а Габриэль до сих пор не может себя простить за то, что не нажал на курок и не спас Абигаэль. И сегодня он