Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

Сегодня я тоже собиралась помолчать в своё удовольствие. И успешно молчала почти целый час. Хорошо, а всё-таки мало. Неделя выдалась суматошная, я ещё в себя не пришла.

– Я в беде, – повторил красавчик. – И помочь мне никто не может. Кроме вас.

Вот даже интересно, что за беда такая, в которой только я и могу помочь. В жизни никого не спасала, даже в Харьков за Лёшкой Джакомо ездил один. Разве что летучую мышь однажды вынесла из подъезда. Но сомневаюсь, что это считается. Вряд ли мне сейчас пригодится опыт чудесного спасения кожана. Мы не в подъезде и до ближайшего парка я целого взрослого мужика не допру. «А было бы здорово!» – думаю я и невольно расплываюсь в улыбке, представив, как синеглазый вырывается и шипит. И как потом ловко лезет на дерево, чтобы скрыться в дупле. У меня живое воображение. Никакого сладу с ним нет.

– Мне надо, чтобы вы меня выдумали, – сказал незнакомец. – Чем быстрее, тем лучше. Видите, что творится?

Он поднял руку, и я увидела, что она немного прозрачная. Сквозь рукав просвечивает фонарь.

Я совершенно не удивилась, скорее, даже наоборот. Ясно же, что настолько красивый мужик не может быть настоящим. И это, между прочим, нечестно. Мне для себя не надо, но другим девчонкам, глядишь, пригодился бы. Возможно, именно его красоты не хватает, чтобы спасти этот бедный мир.

Я спросила:

– А как это сделано? Голограмма какая-то нового поколения? Или проектор стоит в кустах? А зачем? Это художественный перформанс? Или иммерсивный театр? Или просто такая игра?

Он скривился, как от боли, и отрицательно помотал своей ослепительно красивой башкой.

– Не игра, не проектор, не голограмма. Гораздо проще. Или сложнее, это как посмотреть. Я – вымышленный друг. Моя Катаринка, женщина, которая меня выдумала, сейчас умирает. Ещё вроде дышит, но шансов нет.

– О господи, – вырвалось у меня. – Соболезную. У меня год назад погибла сестричка. Так что я понимаю…

– Нет! – воскликнул он. – Не понимаете. У вас случилось большое горе. Но всё-таки не самое страшное. Когда погибла ваша сестра, вам не пришлось исчезать.

До меня с трудом доходил смысл сказанного. Куда исчезать, зачем исчезать? После Машкиной гибели меня сильно выбивают из колеи любые разговоры о смерти. Я вообще нормально держусь, мне иначе нельзя, с нами теперь живёт Лёшка, ещё не хватало при нём постоянно страдать. И моя итальянская мафия здорово помогает, с ними толком не погорюешь, кого София обнимет – тот для горя пропал. Но стоит узнать или просто увидеть в кино, что кто-нибудь умер, я тут же вспоминаю про Машку и снова сама почти умираю за компанию с ней. Потом, конечно, беру себя в руки. Просто не сразу, а через минуту. В последнее время вроде даже быстрей.

– Извините, – сказал прозрачный красавчик. – Я чувствую, что вам плохо от таких разговоров. Я этого не хотел. Я бы вас оставил в покое, но я вот прямо сейчас исчезаю. Меня скоро не станет. Совсем! Это вы, обычные люди, после смерти снова где-то кем-то рождаетесь, а для нашего брата никакого продолжения нет.

– Правда, что ли, мы после смерти снова рождаемся? – переспросила я, сама не знаю зачем. Нашла эксперта. Он вообще голограмма для иммерсивного театра нового поколения. Проецируется из кустов.

– Да правда, правда, – вздохнул он. – Почему вы все в очевидные вещи не верите? И моя Катаринка не верила. Очень боялась, что её поглотит небытие. Скоро над собой посмеётся, наверное. Я тоже хотел бы потом посмеяться! Но мне не светит, я – выдумка. Поэтому и пытаюсь спастись. Извините, что я настолько некстати возник в вашей жизни, испортил вам настроение и продолжаю назойливо требовать помощи. Тут ничего не поделаешь, меня Катаринка таким придумала: я никогда не сдаюсь. А вы – мой единственный шанс. Даже если не единственный в мире, никого другого я уже просто не успею найти.

Этот красавчик так убедительно говорил, бледнел от волнения и мужался, собирая волю в кулак, что я решила: хрен с тобой, подыграю. Иммерсивный театр так иммерсивный театр. Даже если нас сейчас снимают на камеру, не беда – я фотогеничная, особенно если не вполоборота, а строго анфас. В конце концов, со мной ещё никогда ничего подобного не случалось. Будет что дома мафии рассказать.

– Ладно, – сказала я. – Это вы с козырей зашли, конечно. Никогда не была чьим-то единственным шансом. Но почему вдруг именно я?

– Потому что, – торопливо ответил он, – у вас в детстве не было вымышленного друга. Это огромная редкость! Все дети хоть кого-нибудь да выдумывают. Необязательно человека. Некоторые – невидимую собаку. Или дракона. Или волшебную фею. А вы никого себе не придумали, хотя наделены богатым воображением. Даже не представляю, как это вы так.

– Да просто у меня была Машка, – объяснила я. – Сестрёнка. Близнец. Вернее, двойняшка, мы с виду не одинаковые. Но это неважно. Мы всегда были вместе, зачем кого-то ещё придумывать, и так всё отлично, полный комплект.

Сказала – и заревела. Совершенно этого от себя не ожидала. Я редко плачу. А при посторонних вообще никогда. И вдруг разревелась прямо на летней террасе бара, на глазах у гипотетической камеры и голограммы, изображающей красивого мужика.

– Простите, – растерянно сказала красивая голограмма. – Я не хотел…

Я только махнула рукой, дескать, какая разница, кто там чего хотел – не хотел, и он сразу умолк. Не торопил меня, хотя по сценарию, наверное, должен был. Сам же начал с того, что ему надо быстро. А не то исчезнет, и всё.

– Вы продолжайте, – наконец сказала я, высморкавшись в салфетку. – Рассказывайте, что там с вашим спасением. Я больше не буду реветь. Просто, ну, понимаете…

– Понимаю, – кивнул он. – Я-то сам никогда не плачу, меня Катаринка стойким придумала. Не человек, кремень. А так бы, наверное, вместе с вами поплакал. О Катаринке и вашей сестричке. И за компанию о себе. Говорят, от слёз становится легче. Это правда?

Я пожала плечами:

– Да вроде бы легче. Но только на поверхности моего существа. Не в его глубине.

– Интересно, есть ли у меня глубина существа? – задумался незнакомец. – А может, только поверхность? Или вообще ничего? Я вроде мыслю. И чувствую. Но являюсь ли я существом? Вопрос риторический, вам не надо придумывать утешения. Ясно, что со своим бытием каждый сам разбирается. Никто никому не эксперт.

Для голограммы-перформанса он был