Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

Поэтому Томас и Тук дорожат своим обликом, ничего не хотят менять. В обитаемом мире Томас всегда выглядит как мужчина в чёрной одежде, Тук выглядит как чёрный кот.

На пороге Томас и Тук обнимаются. Тук с притворной суровостью думает: «Смотри, веди себя хорошо!» Дурацкая шутка, но им обоим ужасно нравится, каждый раз как в первый смешно.

Дверь открывается; теперь она не закроется, пока Томас и Тук не вернутся, будет хлопать на невозможном, но явственно ощущаемом сквозняке. Так и надо: пока эта дверь открыта, в их туманном «нигде» ослепительно светит наше здешнее солнце, а в наших краях дует ветер их переменчивой тьмы. От такого обмена «нигде» почти превращается в «где-то», а в нашем «здесь» появляется зыбкое обещание вечного смысла; думаю, каждый хоть раз в ранней юности его дуновение ощутил.

Томас и Тук выходят в обитаемый мир, в человеческий город – в разных его местах. Но поскольку они не умеют быть совсем друг без друга, рядом с Туком шагает воображаемый Томас, рядом с Томасом бежит воображаемый Тук. Главная цель их игры – отыскать друг друга, по-настоящему встретиться, всё остальное случится с ними (и с нами) само.

Когда эти двое из безмятежного ниоткуда зовут и ищут друг друга, много чего интересного происходит в нашем сумрачном «здесь и сейчас». Их стремление встретиться как магнит притягивает всех, кто чувствителен к зову таинственной неизвестности, а уж что с ними делать, неизвестность разберётся сама.

Вот, к примеру, мужчина в чёрной одежде осторожно, чтобы не задеть воображаемого кота, опускается на колени перед сидящим прямо на тротуаре бездомным, заглядывает в бездонные от природы, но сейчас пустые от муки глаза и молчит (говорит на языке нашей общей немыслимой родины): «Вот бедняга, почти не осталось тебя, хватит здесь прохлаждаться, толку не будет, давай, поднимайся, я знаю дорогу в хорошее место, здесь рядом, я тебе покажу».

И бродяга действительно поднимается, опираясь на сильную руку, послушно за ним бредёт, думает: «Этот в чёрном – мужик нормальный, точно даст пожрать и нальёт». И не успев опомниться, влетает в открытую Томасом дверь, а за ней – ну, предположим, волшебное королевство, которое ему снилось в детстве, он всегда эти сны забывал, но сейчас-то сразу всё вспомнил. И крылатое существо, то ли мама, то ли добрая фея, обнимает его, смеётся: «Ты где так долго бегал, негодник? У меня остывает пирог». (Или не волшебное, не королевство, не мама, не фея и не пирог, чёрт его знает, того бродягу, откуда он тут на свою голову взялся, и что ему в детстве снилось, важно только, что там, в неизвестности, его ждёт – и уже дождался! – далёкий, забытый, навеки, казалось, утраченный дом.)

Что касается Томаса, он идёт дальше, выкинув происшествие из головы. Помог ребёнку домой вернуться – так это обычное дело, Томас всегда таким помогает, важно сейчас не это, а куда подевался кот.

Тем временем чёрный кот неторопливо, чтобы воображаемый мужчина в чёрном костюме от него не отстал, бежит по улице, каких в Старом Городе много, узкой, извилистой и кривой. И вдруг ему кажется, что там, впереди, идёт настоящий Томас. Так быстро нашёлся! Ух, как сегодня нам повезло!

Но миг спустя коту становится ясно, что перед ним не Томас. «Это вообще девчонка, вот я дурак!» – думает Тук и смеётся (беззвучным внутренним смехом, вслух смеяться коты не умеют, даже такие, как Тук). «Неудивительно, что перепутал, такая она хорошая! Словно вышла следом за нами из нашего ниоткуда», – восторженно думает кот.

Встречая таких людей на прогулках (редко, но всё же они попадаются), Тук всегда предлагает Томасу: «Смотри, какое прекрасное, давай это вместе съедим!» А Томас над ним смеётся: «Хищника сразу видно, даже когда он маленький кот. Прекрасное надо вмещать в своё сердце, а не совать сразу в рот!»

Тук, конечно, не ест людей (а также мышей, птиц, лягушек, вообще никого, он на строгой диете, тени питаются исключительно тьмой; какой именно – не имеет значения, хоть кофейной, хоть поселившейся в сердце, хоть мельтешащей под закрытыми веками, хоть обычной ночной). Вот и сейчас Тук не ест симпатичную женщину, даже укусить её не пытается, а бодает башкой в лодыжку, чтобы привлечь внимание, а потом от избытка чувств падает перед ней на спину, подставляя чёрный мохнатый живот.

«Ты ж мой хороший!» – умиляется женщина и, конечно, гладит кота. От каждого прикосновения к Туку в ней становится больше нездешней тьмы. По счастливому совпадению, незнакомка – художница, так что найдёт, куда такое сокровище применить. (Хотя, конечно, никакое это не «счастливое совпадение», все большие художники Туку и Томасу пусть отчасти, но земляки; не будь незнакомка художницей или ещё кем-нибудь этаким, Тук бы даже на миг не принял её за Томаса, он бы вообще на неё внимания не обратил.)

В это время мужчина в чёрной одежде переходит дорогу в положенном месте, дождавшись зелёного светофора, – лучше не нарушать правила в присутствии воображаемого кота, а то настоящий тоже будет потом бегать на красный. «Ему только волю дай», – думает Томас и так ласково улыбается, словно Тук уже рядом с ним.

Томас входит в книжную лавку, он их ужасно любит и непременно заходит в каждую, какая попадается на пути. Для Томаса взять в руки книгу – огромное удовольствие, невозможно его упустить. Это, наверное, потому что Томас сам немножко придуманный книжный персонаж. В том смысле «немножко», что автор только начал придумывать Томаса, хотел написать роман о его похождениях, да так и не написал. Не потому что остыл к идее, просто внезапно умер, сам такого поворота не ожидал. И умирая, он больше всего на свете жалел о Томасе – что не успел написать про него роман. Думал: «Как же обидно, такой шикарный персонаж! Это была бы моя лучшая книга! А я её даже толком не начал. Всего пять страниц исписал».

От его последнего смертного сожаления Томас и появился на свет; строго говоря, он на тьму появился, но такого выражения нет. Блуждал без дела и смысла между миром живых и мёртвых, ненаписанный, нерождённый, вымысел, тень, мечта. И до сих пор, наверное, болтался бы там неприкаянно, если бы не встретил только что умершего кота, которого так сильно любили, что кот от этой любви едва не воскрес, но воскресать никому не положено,