Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

зависших кубиков все грани считаются, если зависнет самый большой, который с двенадцатью гранями, это может быть сразу аж семьдесят восемь очков. Фишек в юр-кай тоже много, они разноцветные, каждый цвет что-то значит, и ходят ими в разные стороны, а какие там правила и как определяется победитель, я пока, если честно, толком не поняла. Юр-кай – игра из другого мира, не из того, где я раньше жила. Миров, как внезапно выяснилось, очень много, и формы жизни там разные, но всё равно она – жизнь. Я Румина, я мало про это знаю, нужно очень много время-не-времени, чтобы хоть немножко начать разбираться, как всё на самом деле устроено. Анна, когда я на него наседаю с расспросами, говорит: «Много будешь знать – скоро состаришься». Это шутка, конечно, я ни от чего не состарюсь, Анна имеет в виду, что не надо спешить.

Мы тут почти все земляки, что логично, работать легче там, где ты жил и знаешь контекст. Но иногда к нам приходят люди-не-люди из непонятных (мне, остальные вроде уже всё поняли) далёких миров – помогать и учиться чему-то такому, чего больше нигде не найдёшь. Анна их называет «стажёры», а Феликс – «иностранные специалисты», – и ржёт. И вот Раддари тоже такой стажёр. Мы очень любим Раддари, рядом с ним хорошо. То есть нам и так хорошо, а всё-таки рядом с Раддари – особенно. И по-другому. Это какое-то незнакомое, ни на что не похожее «хорошо». Он из мира (с планеты?) Та-Шенгли, там всегда ночь, а воздух смешан с водой; если я правильно понимаю, это похоже на вечный проливной дождь, от которого невозможно укрыться, потому что в домах он тоже идёт. Но они и не укрываются, для них этот дождь как воздух, не могут обойтись без него. Если внимательно посмотреть на Раддари, начинает казаться, что он сам как будто немножко течёт, потому что для Раддари даже здесь, в ординаторской, продолжается вечный дождь. Но мы от его дождя, конечно, не мокнем, это примерно как у меня сейчас летний вечер на открытой веранде бара, а все остальные рядом, я их вижу и слышу, но им не приходится сидеть в моём баре вместе со мной.

В общем, Мин Лань и Раддари играют в юр-кай, а Лотта на них смотрит и курит, Лотта любит курить. Я (Румина), кстати, тоже курю с удовольствием. И Феликс ещё. Мин Лань шутит, что в прошлой жизни мы трое были вулканами. Было бы здорово! Я бы хотела взаправду такую прошлую жизнь.

– Вызов, – говорит Анна.

Анна слышит вызовы лучше, чем мы. Даже самые тихие. Страшно подумать, сколько вызовов мы могли бы без него пропустить! Ну это понятно. Всё-таки Анна ангел. То есть там, где я раньше жила, похожих на Анну красивых крылатых людей рисуют на картинках и называют «ангелами». Но настоящих там нет. Им тамошний воздух для дыхания не подходит, потому что они дышат светом или только той частью воздуха, которая похожа на невидимый свет. Ладно, не буду вас путать, факт, что такие, как Анна, не могут там быть. Поэтому Анна не ходит на вызовы даже в самых тяжёлых случаях. У него другая задача: он немножко за нами присматривает и (если надо) руководит.

– Моя же очередь? – оживляется Лотта. Ей как раз уже надоело представлять себя летним вечером в баре и следить за чужой игрой.

– Да вроде твоя, – улыбается Анна. – И случай типичный твой. Больница, всё как ты любишь. Идёшь?

Лотта молча кивает, гасит свою сигариллу и исчезает. В смысле уходит на вызов. А мы (я Румина, Румина) остаёмся сидеть в ординаторской. В барах, садах и в космосе, тут. Впрочем, Лотта сразу же возвращается. Не потому что, к примеру, забыла шапку или вообще передумала, просто наше время-не-время не совпадает с тем временем, в котором люди живут.

– Там вообще всё отлично! – объявляет с порога Лотта и делает большие глаза. – Нормально прошла операция, болезнь не опасная, полная ерунда. Просто маленький человек один в больнице, без мамы, вокруг чужие незнакомые запахи, звуки и страшные доктора, когда дали наркоз, испугался до ужаса, решил, что это он умирает, вот и позвал. Теперь спит, счастливчик. И я вместе с ним счастливчик. Вот бы так получалось всегда!

От избытка чувств Лотта обнимает одновременно, но в каком-то смысле всё же по очереди Анну, Марьяну, Кузина и меня.

– Какое приятное пробуждение! – Кузин зевает и трёт спросонок кулаками глаза.

– Ой, прости, миленький, – смущается Лотта. – Я не знала, что ты по-настоящему спал.

– Так я и не по-настоящему, – сонно щурится Кузин. – И есть у меня ощущение, что поработать пора.

– У нас как раз новый вызов, – кивает Анна. – Тоже слышишь? Беги давай.

Кузин возвращается так же быстро, как Лотта. Сердитый и хмурый, как туча (на самом деле тучи как раз совершенно не хмурые, но о них почему-то так говорят). Вообще-то, наши редко приходят с вызовов хмурыми и сердитыми, потому что у нас лучшая в мире работа, и всё всегда получается, просто не может не получиться, всё-таки мы это мы. Но иногда бывают настолько тяжёлые случаи, что настроение портится, потому что сколько ни знай про людей и как у них жизнь устроена, а всё равно они бывают способны на такие злодейства, которые даже нас выбивают из колеи.

Кузин сразу идёт к Анне, садится рядом с ним на пол, кладёт голову ему на колени и говорит:

– С девочкой всё будет отлично. В смысле уже есть отлично, в прекрасное место попала, сам бы в таком пожил. Но! Она забыла, как умирала. То есть совсем забыла. Как будто и помнить там не о чем, например во сне спокойно ушла. Даже тени этого опыта в сознании не осталось. Потому что я не согласен, чтобы это всё с ней случилось. Мea maxima culpa[18]. Я убрал этот ужас. Отменил. Извини.

– Так всё правильно сделал, – улыбается Анна. – Опыт сознания – драгоценность, но не все драгоценности следует складывать в сундуки. Иными словами, был бы ей нужен такой страшный опыт – ты бы не смог его отменить.

– Как бы теперь ещё из моих сундуков убрать этот опыт, – невесело улыбается Кузин.

Вопрос, как говорят в таких случаях, риторический. На самом деле Кузин ничего забывать не хочет. А хочет только немедленно перестать грустить.

Анна гладит его по голове, чешет за ухом, как настоящую кошку. И шепчет так громко, что слышим