Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

– Смотри, к тебе пришла гостья. Пока не удрала, скорее смотри!

На полу посреди ординаторской (а для меня – на веранде бара) сидит толстая серая мышь и растерянно шевелит усами, явно пытаясь понять, откуда она здесь взялась.

– Мышь! – восторженно орёт Кузин и протягивает к ней руку. – Мышенька! Мыша моя хорошая, пришла меня поддержать!

Когда я говорю, что Анна за нами присматривает, я именно это имею в виду. Он поднимает нам настроение в тех редких случаях, когда мы не справляемся. Потому что всерьёз печалиться на нашей работе нельзя. А Кузин с тех пор, как пожил кошкой, обожает мышей. Понятно, что он их не ест, это было бы слишком. Просто ловит и радуется, что поймал.

Мышь неторопливо подходит к Кузину, залезает на подставленную ладонь, тщательно её обнюхивает – вот интересно, что у нас в ординаторской можно унюхать? – и только после этого исчезает. Кузин обиженно тянет:

– Ну-у-у во-о-от…

– Мышь уже дома, в норе, у неё всё в порядке, – говорит ему Анна. – И это к лучшему, нам же нечем её кормить.

– В одном из детств, – вздыхает Кузин, – мама не разрешила мне завести собаку. А теперь ангел Анна не разрешает мне завести в ординаторской мышь. Всё течёт, всё меняется, и только карма моя неизменна: я – бедный, одинокий Малыш. Вот заведу себе Карлсона с воображаемой банкой варенья, ух мы с ним развернёмся! Будем играть в привидения. И, возможно, в бордель.

Кузин пугает, а мне не страшно. Я (Румина) в детстве видела мультик про Карлсона. И если честно, мне кажется, он бы отлично прижился у нас в ординаторской. Собственно, Карлсон примерно такой же, как мы, – дух, принявший нужную форму, чтобы развлечь и утешить ребёнка. Правда, не умирающего, а просто загрустившего в одиночестве. Ну так на то и мультфильм.

Я не зря говорю «утешить ребёнка». Чаще всего мы приходим именно к детям. Но не потому что у нас дискриминация по возрасту и взрослым нельзя помогать. Просто детей лучше слышно. Мы не можем прийти на помощь без вызова, и вот дети умеют достаточно громко нас вызывать. Взрослые в самом лучшем случае шепчут. Но чаще уже вообще никого не зовут. Потому что не могут, да и не верят. А детям не надо верить, они просто орут от боли и ужаса. Необязательно вслух, иногда только внутренним криком. Но для нас-то разницы нет.

У нас тихий вечер, Кузин снова качается в кресле, Мин Лань и Раддари продолжают играть в юр-кай. Джим рисует в блокноте, он каждый отпуск живёт где-нибудь художником, но ему всё равно мало, он даже в ординаторской продолжает рисовать. Лотта отправилась прогуляться – не по вызову, просто так. Я (Румина) тоже хотела бы гулять по разным мирам и смотреть, как там всё устроено, но я пока не умею. И не я одна – почти половина наших ещё не умеют без вызова попадать из ординаторской неизвестно куда. Анна говорит, что в норме любое наше желание становится действием: захотел оказаться в неизвестной реальности – хлоп! – и ты уже там. И с нами однажды так будет, просто надо подольше тут поработать, набраться опыта, помотаться по вызовам. Из ординаторской и обратно, туда-сюда.

Марьяна сходила на вызов, вернулась довольная. И Феликс сходил, вернулся и теперь рассказывает Анне в подробностях, как всё прошло. Не потому что он обязан отчитываться, просто Феликс очень любит рассказывать, получается здорово, каждый раз удивительная история, Феликс великий рассказчик, у него настоящий талант. А когда Феликсу кажется, будто мы его недостаточно внимательно слушаем и восторгаемся не во всех ключевых местах, он грозится (наверное, всё-таки в шутку) однажды в каком-нибудь отпуске книжку про всех нас написать.

Я (Румина, Румина) сейчас как раз невнимательно слушаю. До меня долетают отдельные реплики: «Взрослая женщина», «лучше всех в мире», «таких не бывает вообще», «я придумал игру», «она так смеялась, что не заметила, как умерла», «да я бы на ней женился, но она уже в Туманной Аволе феей-мальчиком родилась». На самом деле, мне интересно про женщину, про игру и про фей из Туманной Аволы, особенно про мальчиков-фей. Просто я уже почти слышу вызов. А может быть, не почти. Анна подносит палец к губам, чтобы Феликс сделал паузу в повествовании, говорит:

– Да, Румина. Иди.

Я Румина, я сейчас в темноте под завалами. Это рухнувший дом. В него попала бомба или ракета – я не разбираюсь в оружии, но причиной разрушения точно стало оно. При землетрясениях и авариях запах бытия (это не настоящий физический запах, а один из оттенков моего восприятия происходящего, я не знаю, как он правильно называется) совершенно другой. Я сама (я Румина) умерла под такими завалами и сейчас поневоле радуюсь, что мне больше так умирать не придётся. Я Румина, дух бестелесный, меня ничем теперь не убьёшь.

Я (Румина) обнимаю то, что осталось от девочки, которая позвала нас на помощь. Это лучшая часть работы, острое, яркое счастье – ощущать, как в моём присутствии исчезают чужие ужас и боль. На всякий случай, вдруг она ещё слышит, говорю простые понятные фразы: «Всё в порядке, я из службы спасения, сейчас отнесу тебя в хорошее место». И то, что осталось от девочки, думает: «И бабушку с кошкой возьмём с собой».

Вот, кстати, да. Где-то здесь ещё бабушка. Она не может позвать, но, когда умирающий человек так близко, я и без вызова могу его отыскать. Я каким-то образом дотягиваюсь до того, что осталось от старой женщины, и её обнимаю. Бабушка без сознания и практически без головы, но я (Румина) успела, успела к последнему выдоху, значит, смогу и её с собой увести. Что же касается кошки, я не ощущаю её присутствия. Но тут я совершенно спокойна. Кошки ловкие и везучие, скорее всего, она где-то спряталась или уже вылезла на поверхность. А если даже погибла вместе с хозяйками, отлично без меня обойдётся, у кошек в смерти свои пути.

Наша основная задача – провожать по дорогам смерти. Понятно, что мёртвые от этих дорог и так никуда не денутся, все люди однажды по ним пройдут. Но дороги смерти бывают разные. Тому, кто умер в помрачении, боли и страхе, трудно встать на хороший, правильный путь. Разве что повезёт случайно. Вот на этот счастливый случай мы и работаем! Чтобы убитым, истерзанным и замученным после смерти почаще везло.

В материальном, физическом мире от нас мало толку. Я