Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

(Румина) не могу помочь людям выбраться из-под завалов. И не способна исцелить их от ран. Даже позвать спасателей, показать им, где находятся жертвы, невозможно: они не услышат меня. И из тюрьмы никого я не выведу, и террористов не обезврежу, и пытки не прекращу. Зато моё присутствие избавляет от боли и страха. Это большое облегчение для умирающих и полезно тем, кто останется жив. У них сохранятся воспоминания не только о катастрофе, сломавшей их жизнь, но и о спасительном чуде. О том, как в ответ на молитву или просто безадресный вопль о помощи появился кто-то весёлый и ласковый, утешал, развлекал, обещал, что всё будет в порядке, и обещание вскоре сбылось. Я бы сама хотела побыть человеком с такими воспоминаниями. Это была бы очень хорошая жизнь.

С другой стороны, мне повезло даже больше: новенький стажёр Тиу-Шарри всё перепутал и вместо какого-нибудь хорошего места, подходящего для рождения, притащил меня в ординаторскую. Только увидев изумлённого Анну, опомнился и сказал: «Ой!» А я открыла глаза, благо они у меня снова были, увидела смущённого жуткого демона (стажёр Тиу-Шарри реально рогатый, да ещё и с зеркальным лицом), хохочущего красивого ангела с крыльями и пару десятков вполне нормальных с виду людей. Но не испугалась (страха-то во мне больше не было, в этом смысле Тиу-Шарри хорошо поработал), а сказала: «Я не Ой, я Румина, Румина, главное – не забыть».

Так бы меня на эту работу не взяли, я была обыкновенная девочка, без какого-то особого духовного опыта или хотя бы безграничного милосердия, я обо всём этом даже задуматься не успела, мне было тринадцать лет, когда я умерла. Но деваться некуда, пришлось оставить меня в ординаторской, потому что я уже как бы прямо там родилась. Ну и оказалось, правильно сделали: отлично всё у меня получается. И даже сейчас, когда у меня на руках (в руках-не-руках) сразу две ноши, внучка и бабушка, я (Румина) совершенно спокойна. Нет ничего, с чем бы я не справилась. А если и есть, оно никогда не случится со мной.

У нас тихий вечер. Всё примерно как было перед моим уходом, только Феликс закончил рассказывать и теперь на пляже качается в гамаке. Лотта вернулась с прогулки и курит, Мин Лань и Кузин пьют чай, а Раддари играет в юр-кай с Марьяной, он давно обещал её научить. А Джим рисует (судя по тому, как он уставился на мой подбородок, не кого-нибудь, а меня).

Я сижу рядом с Анной, потому что это как у камина греться, а у меня пока нет сил устроить себе настоящий камин. Всё-таки найти две дороги, сразу для внучки и бабушки, оказалось довольно трудно. Не ужас-ужас, а примерно как километр на скорость проплыть.

Анна легонько дёргает меня за косичку и говорит:

– Твой дружок Тиу-Шарри собирается нас навестить. Обещал, что с мешком гостинцев. А может, даже с двумя.

У меня как-то сразу сил прибавляется. И Анна становится больше не нужен. То есть нужен, конечно, но только как добрый ангел и старший товарищ, а не как электрокамин. Я люблю Тиу-Шарри и обожаю его гостинцы. Они поначалу выглядят как раскалённые угли вперемешку с алмазами, но в ординаторской сами собой, без чьих-то специальных усилий, превращаются в самые вкусные в космосе горячие пироги.

Магическое мышление

Шла по улице, внимательно смотрела под ноги, увидела трещину на асфальте и нарочно на неё наступила, теперь-то можно, мама всё равно умерла. «Бедная мамочка, – думала Ира, – отмучилась, старая гадина, наконец-то отпустила меня. Только поздно, уже ничего не исправишь. Это же ты мне назло, нарочно жила так долго. Дождалась, пока стану никчёмной развалиной, и довольная умерла. Надо было мне сразу, когда девчонки в садике рассказали, что есть такая примета, – наступишь на трещину, мама умрёт, – не рыдать с перепугу, не перепрыгивать эти сраные трещины, а на все подряд наступать. Глупость, но вдруг бы сработало, у детей иногда нечаянно получаются чудеса, потому что дети в них верят. И я тогда тоже верила. А вдруг бы мама и правда от трещинок умерла? Я бы осталась с бабушкой, жила без скандалов, без воплей, побоев и воя, без вечной вины, без стыда, и, кстати, спокойно свалила бы ещё в девяностые, тогда все наши уезжали постдоками, а теперь я даже уборщицей нигде никому не нужна».

* * *

Сана выходит из дома, но тут же бегом возвращается – ключ от машины забыла, безглузда, балда! Останавливается в коридоре: раз вернулась, надо в зеркало посмотреться, а то день не задастся, всё піде шкереберть, кувырком. В зеркале отражаются алые губы, чёткие скулы, тёмная чёлка, гарна дівчина, я ещё вполне ничего. А что от недосыпа безсоння круги под глазами – так это нормально, кто сейчас по-человечески спит.

Сана садится в машину довольная, что посмотрелась в зеркало, эта примета всегда работает, нормальный теперь будет день. Думает: «Интересно, а уже сочинили примету, що треба робити, щоб в моє житло не прилетіла ракета? У скільки дзеркал подивитися, сколько соли надо просыпать, скільки разів треба плюнути и через чьё плечо?»

* * *

Открыла окно проветрить, и в кухню влетел воробей. Дурак метался по всей квартире, ломился в оконные стёкла, под конец запутался в тюлевой занавеске, бился там, как сердце, вынутое из тела; Карина сама не знала, откуда взялось такое сравнение, то ли в кошмарном сне это видела, то ли просто в кино. Вспомнила: если в дом залетел воробей, это к смерти в семье, есть такая примета, мама рассказывала, у неё такое однажды случилось, в дом влетел воробей, и потом умер отчим, в смысле мой дед.

«Пожалуйста, лишь бы не я и не Лилька, пожалуйста, – думала перепуганная Карина, пока в занавеске бился такой же перепуганный воробей. – Если можно загадывать, пускай это будет Дарлинг, он мне нос и руку сломал, когда мы его на войну провожали, орал: „Не надейся, гадина, что дольше меня проживёшь!“ Если, не дай бог, вернётся живой, совсем оборзеет, найдёт, куда мы переехали, на хрен меня убьёт, а с дочкой страшно подумать что сделает, он всегда был уверен, что я Лильку нагуляла на стороне. Пусть это будет Дарлинг, пусть он скоро умрёт, пожалуйста», – шептала Карина, пока разматывала занавеску, чтобы выпустить воробья.

* * *

Агне вышла на лесную поляну и вздохнула от восхищения: ещё никогда не видела сразу столько боровиков. Поставила корзину в траву, потянулась к добыче, и