Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

познакомилась с Джакомо, была уверена, что у нас ничего не получится, потому что я в ближайшие годы точно не смогу уехать в Италию. Ни один нормальный мужик столько не станет ждать. А он такой – да работай себе на здоровье где хочешь, вообще не проблема! Договорился на удалёнку, он айтишник, у них это сейчас легко, взял девчонок, маму и дочку, приехал, снял для нас здоровенный дом и устроил там филиал Италии. Все орут, когда не поют, непрерывно что-то готовят, обожают друг друга и обнимаются по тысяче раз на дню. В общем, если считать счастливую жизнь видом спорта, мой муж – чемпион. А девчонки – таких вообще не бывает! В смысле мои падчерица и свекровь. Формально чужие мне люди. Но любят меня как родную. Не за какие-то особые качества. Кажется, просто иначе не могут, для них любить естественно, как дышать. Машкин сын рядом с ними мгновенно расцвёл. Самый весёлый и громкий в семье итальянец – это у нас теперь он… Извините, у вас мало времени, а я про свою итальянскую мафию часами могу рассказывать. Говорят, к хорошему быстро привыкают, но я за шесть лет до сих пор не привыкла. Каждый день удивляюсь заново: какое счастье, неужели это теперь моя жизнь? Куда мне ещё кого-то придумывать. Может, есть другой выход? Какой-нибудь альтернативный способ не исчезать?

– Теоретически есть варианты, – неохотно ответил он. – Вроде можно стать сновидением. Лично я бы этого очень хотел! А ещё, говорят, бывают какие-то призрачные реальности, где все примерно такие, как я. Родились из чужой мечты, но живут совершенно самостоятельно и прекрасно обходятся без тех, кто их выдумал. Но это не точно. Возможно, просто красивый утешительный миф. Я вообще непростительно мало знаю о возможностях вымышленных существ. По уму, надо было выяснить всё заранее. Найти кого-нибудь опытного, подробно обо всём расспросить и как следует подготовиться. Может, для превращения в сновидение следует делать какие-то специальные упражнения? Как люди йогой занимаются, например. Но я не успел.

«Двоечник, – подумала я с удивившей меня саму нежностью. – Такой хороший. Балда. Недотёпа. Не сделал уроки, не научился быть сновидением. И что с тобой делать теперь?»

– Обычно у вымышленных друзей куча свободного времени, благо детям и без нас есть чем заняться, – торопливо говорил двоечник. – Мечтают изредка в одиночестве, от скуки или перед сном. А с возрастом совсем о нас забывают. Говорят, это грустно; ладно, допустим. Зато можно делать что хочешь и много чего успеть. А моя Катаринка с раннего детства болела, почти не вставала с постели. Кроме меня, у неё никого толком не было. За ней ухаживали и присматривали, но от одиночества не спасает даже самый хороший уход. Я от неё и на день не мог отлучиться. Даже со своими, в смысле с другими такими же вымыслами, встречался всего пару раз. Убедился, что я не один такой в мире, а больше ничего не успел.

– Не повезло, – посочувствовала я.

Красавчик неожиданно просиял:

– На самом деле ещё как повезло! Моя Катаринка лучше всех в мире. Такие удивительные приключения мне сочиняла. Путешествия, тайны, открытия, вдохновляющие и леденящие кровь. А какие у меня были романы! Сколько я узнал про любовь! Благодаря Катаринке я за сорок с небольшим ваших лет прожил несколько сотен очень счастливых жизней. Ни о чём не жалею, кроме того, что не сумел её вылечить или хотя бы просто продлить её век. Мы, к сожалению, людей от болезней и смерти спасать не умеем. Не для этого рождены на свет.

– А для чего? – бестактно спросила я.

Он вздохнул:

– Я не знаю. Наверное, просто ради разнообразия. Чтобы кто-то становился живым вот таким странным образом, родившись из чьей-то мечты. Зачем-нибудь это надо, я совершенно уверен. Не может же быть, что такой замечательный я и мои невероятные приключения совсем ни для чего не нужны.

– Извините, – сказала я. – Нашла о чём спрашивать. Я и сама по большому счёту не знаю, для чего я такая есть. Так-то мне жить очень нравится, несмотря на потери и горе. Но «нравится» – не ответ на вопрос.

– А по-моему, это прекрасный ответ, – серьёзно возразил красавчик, вымышленный чужой, для меня уже почти настоящий друг. – Если вам нравится жить, значит, вы рождены для радости. Люди, я знаю, не считают радость чем-то особенно ценным. Это большая ошибка. Радость – важнейшая в мире работа. Она нужна для атмосферы вашей планеты не меньше, чем все остальные химические вещества. Люди должны вырабатывать радость, как деревья вырабатывают кислород…

– Планктон, – зачем-то вставила я.

– Что? – опешил он.

– Я недавно узнала, что бóльшую часть кислорода вырабатывает планктон в океане. Планктон – это очень мелкие организмы, свободно дрейфующие в толще воды. Но это неважно. Извините, что перебила. Вашу метафору я поняла. Я на самом деле тоже так думаю. Нет, не думаю – чувствую. Что радость – главная человеческая работа, и она позарез нужна.

– Планктон в океане, – повторил незнакомец. – Как же это красиво. Слушайте, я, наверное, понял. Невидимый глазу планктон, свободно дрейфующий в океане непостижимого и вырабатывающий вещество, без которого жизнь невозможна, – вот кто я.

Его голос звучал как-то очень уж тихо. А тело выглядело хреново даже для голограммы. В смысле оно уже вообще почти никак не выглядело. Хуже, чем плохонький диафильм.

– Жалко, что вам никто не нужен, – сказало это почти-отсутствие. – Я был совершенно уверен, что мне, как всегда, повезёт в финале, а почему-то не повезло. Но я всё равно рад, что встретился с вами. Наш разговор – хорошее завершение жизни. Он был интересный. И трудный. И поучительный. И затронул – как вы прекрасно сказали – глубину моего существа. Я теперь точно знаю, что глубина во мне есть… была.

Я смотрела, как он исчезает, и хотела только одного: прекратить это безобразие. Не смей исчезать! Куда? Мы же ещё не успели найти для тебя спасение. Не решили, кого я должна придумать. В смысле могу, потому что мне не хватает… Да ёлки, именно его не хватает. Такого как есть. В смысле только что был.

«Друга, – думала я, зажмурившись и сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. – Мне не хватает доброго друга. Очень близкого, но почти незнакомого, именно так. Друга, с которым мы иногда встречаемся в баре. Я его даже не знаю по имени, но уже люблю, как младшего брата. Или не младшего? Ну уж точно не старшего! Предположим, как близнеца. Он не Машка, конечно, а посторонняя голограмма, но я ему