Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

— Нам уйти, мистер Дэвис? — спросил Том-младший.

Роджер ему даже не ответил.

— Как ваше настоящее имя?

— Раньше я была Одри Рэйберн.

— А почему вы захотели меня увидеть?

— Захотела — и все. А что, нельзя?

— Можно, конечно, — ответил Роджер. — А кто вам сказал, что я здесь?

— Один противный тип на вечеринке в Нью-Йорке. У вас с ним была здесь драка. Он назвал вас местным бродягой, продающим раковины.

— Вроде почти все собрал, — сказал Роджер, глядя в сторону пляжа.

— По его словам, вы еще кое-чем промышляете. Но не назвал ни одного пристойного занятия.

— С кем вы были на мысе Антиб?

— С мамой и Диком Рэйберном. Теперь вспомнили?

Роджер сел и пристально посмотрел на нее. Потом вскочил, обнял ее и расцеловал.

— Вот так дела! — воскликнул он.

— Я правильно сделала, что приехала?

— Чертовка! Это правда вы?

— Вам нужны доказательства? На слово не верите?

— Никаких тайных примет я не запомнил.

— Я вам сейчас нравлюсь?

— Не то слово!

— Надеюсь, вы не ожидали, что я вечно буду похожа на жеребенка, как вы назвали меня в Отейле, после чего я горько плакала?

— Это был комплимент. Я сказал, что вы похожи на жеребенка с иллюстрации Тенниела[25] к «Алисе в Стране Чудес».

— А я плакала.

— Мистер Дэвис и Одри, — сказал Энди. — Мы пойдем за кока-колой. Вам принести?

— Нет. Спасибо, Энди. А вам, жеребенок?

— Я бы с удовольствием выпила.

— Ты идешь, Дэйв?

— Нет, я хочу дослушать.

— Братец, ты иногда невыносим, — сказал Том-младший.

— Принеси и мне бутылку, — попросил Дэвид. — Продолжайте, мистер Дэвис, не обращайте на меня внимания.

— Ты мне не мешаешь, Дэви, — сказала девушка.

— Куда же вы потом пропали и почему стали Одри Брюс?

— Это довольно сложная история.

— Догадываюсь.

— Мама вышла замуж за некоего Брюса.

— Я знал его.

— Мне он нравился.

— Ясно. А Одри откуда?

— Это мое второе имя. Я его взяла, потому что мне не нравилось мамино.

— А мне не нравилась сама мама.

— Мне тоже. Зато нравились Дик Рэйберн и Билл Брюс. А в вас и в Томаса Хадсона я была влюблена. Думаю, он меня тоже не узнал.

— Не знаю. Он со странностями, мог и промолчать. Одно знаю: он считает, что вы похожи на маму Томми.

— Хорошо бы так.

— Так оно и есть.

— Вы действительно на нее похожи, — сказал Дэвид. — Тут я могу судить. Извините, Одри, мне не стоит влезать в разговор, а лучше бы вообще уйти.

— Не были вы влюблены ни в меня, ни в Тома.

— Еще как была. Вам этого никогда не узнать.

— А где теперь ваша мать?

— Вышла замуж за некоего Джеффри Таунсенда и живет в Лондоне.

— И по-прежнему принимает наркотики?

— Конечно. И все так же красива.

— Неужели?

— Да, красива. И не считайте мои слова дочерней снисходительностью.

— Но тогда вы были примерной дочерью.

— Очень примерной. Я за всех молилась. Все принимала близко к сердцу. Соблюдала посты за маму, чтобы у нее была легкая смерть. И за вас, Роджер, я тоже молилась.

— Жаль, что это не очень помогло, — сказал Роджер.

— И мне жаль, — отозвалась она.

— Это еще неизвестно, Одри. Нельзя знать, когда ваша молитва поможет, — сказал Дэвид. — Я не хочу сказать, что за мистера Дэвиса нужно молиться. Я просто о молитве говорю.

— Спасибо, Дэйв, — сказал Роджер. — А как там Брюс?

— Он умер. Разве вы не знаете?

— Нет. Вот то, что умер Дик Рэйберн, знаю.

— Разумеется.

— Да.

Вернулись Том-младший и Энди с кока-колой. Энди передал одну запотевшую бутылку девушке, а другую — Дэвиду.

— Спасибо, — поблагодарила девушка. — Она такая вкусная, когда холодная.

— Одри, а я вас вспомнил, — сказал Том-младший. — Вы приходили в папину мастерскую с мистером Рэйберном. И всегда молчали. И мы все вместе — вы, я, папа и мистер Рэйберн — ходили в цирк и на скачки. Но тогда вы еще не были такая красивая.

— Нет, была, — возразил Роджер. — Спроси у папы.

— Жаль, что мистер Рэйберн умер, — сказал Том-младший. — Я помню, как это случилось. Его убило на соревнованиях по бобслею, когда сани не вписались в поворот и врезались в толпу болельщиков. Он и до этого очень болел, и мы с папой его навещали. Потом ему стало немного лучше, и он поехал на эти соревнования. Лучше бы он этого не делал. Нас с ним тогда не было. Простите, Одри, если этот разговор разволновал вас.

— Он был хороший человек, — сказала Одри. — Но я уже не переживаю, Томми. Много лет прошло.

— А кого-нибудь из нас вы знали? — спросил ее Энди.

— Ты в своем уме, наездник? Нас тогда и на свете не было, — сказал Дэвид.

— А откуда мне знать? — сказал Энди. — Я ничего не помню о Франции и не думаю, что ты много помнишь.

— Я этого и не говорю. Томми помнит Францию за нас всех. Пройдет время, и я буду помнить этот остров и все картины, которые написал папа.

— А помнишь те, на которых изображены скачки? — спросила Одри.

— Все помню.

— На некоторых есть я, — сказала Одри. — В Лоншаме, в Отейле и в Сен-Клу. Но всегда с затылка.

— А я помню вас с затылка, — сказал Том-младший. — У вас были длинные волосы до пояса, а я сидел на два ряда выше вас, чтоб лучше видеть. День был туманный, такие случаются осенью, когда кажется, что воздух наполнен голубоватой дымкой, и мы сидели на верхней трибуне как раз напротив рва с водой, а слева находилась живая изгородь и каменная стенка. Финиш был ближе к нам, а ров с водой по другую сторону трека. Я сидел позади вас, но повыше, и видел все, кроме тех моментов, когда борьба проходила на треке прямо под нами.

— Тогда ты казался мне забавным мальчуганом.

— Наверное, таким я и был. А вы никогда со мной не разговаривали. Может, потому, что я был маленький. Но Отейл замечательный ипподром, правда?

— Чудесный. Я была на нем в прошлом году.

— Может, и нам удастся побывать там в этом году, Томми, — сказал Дэвид. — А вы тоже ездили на скачки с Одри, мистер Дэвис?

— Нет, — ответил Роджер. — Я был всего лишь ее тренером по плаванию.

— Вы были моим героем.

— А папа не был вашим героем? — спросил Эндрю.

— Конечно, был. Но я не позволяла себе много о нем мечтать, ведь он был женат. Когда он и мама Томми развелись, я написала ему письмо. Там я красочно