Полярная магистраль - Николай Аркадьевич Тощаков

С сельдяным ловом обстояло так. Рыбацкие артели, законтрактованные государством, сдавали свой улов Рыбтресту, который только известный процент оставлял на местные нужды. Местным организациям предоставлялись широкие права по самоснабжению рыбой. Председателем ТПО Мухиным была организована к весне рыбацкая артель, куплены сети, лодки и прочее. «Полярный гудок» описывал дальше, что, приготовив инвентарь, затратив на это большие средства, Мухин не позаботился лишь о самом главном — о подборе людей, не нашел ни одного сведущего и опытного рыбака, а укомплектовал артель из любителей железнодорожников: стрелочников, кондукторов и чернорабочих, оправдав таким составом басню Крылова: «беда, коль сапоги начнет тачать пирожник…» Любители эти умели хорошо удить, но вовсе были неспособны к массовому лову. Железнодорожная рыбацкая артель не знала тоней, не умела обращаться с сетями. Артель выехала на лов поздно, когда уже рыбаки-поморы досыта наловились. В первые же дни горе-рыбаки порвали сети, не умели починить их и за все время хода сельдей были посмешищем в заливе. Председатель Мухин скрывал от руководящих работников положение артели, не понимая того, что скрыть было невозможно, так как определенная масса людей требовала определенного же количества продукции, которой нехватало. Мухин растрачивал старые запасы и, наконец, вынужден был дать квашеную капусту к обеду в самый разгар сельдяного лова.

Призыв «Полярного гудка» о созыве продовольственной конференции подхватили женские организации.

Организатором женщин при отделе тяги работала Софья Петровна Жукова. Самой активной делегаткой была Евстолья Екимова, мать Веньки. Как только Венька устроился лаборантом при кабинете Осоавиахима и вскоре приобрел уверенный тон нужного для общества человека, Евстолья готова была богу молиться на сына. Сын неизменно твердил матери, что: «никто не даст нам избавления — ни бог ни царь и ни герой» и что «воевать мы не хотим, но к войне готовы». Последнюю песню он умел особенно хорошо насвистывать. Однажды командир погранотряда, занимавшийся кружком Осоавиахима, похвалил Веньку перед Евстольей. Когда же Венька провел мать в кино бесплатно по черному ходу, бросив выглянувшей из своей комнаты сторожихе отважно и решительно: «свои», Евстолья решила, что теперь Венька «вышел в люди». Правда, после заведующий клубом просил Веньку не своевольничать, но Евстолья не знала об этом. Евстолья всем своим нутром чувствовала, что сын ее растет, крепнет, выходит в люди, делается большим. Сын уверил, что все это потому, что он надежно «спаялся с коллективом», и советовал матери «не отставать от жизни». Мать подумала-подумала да и решила: «попытать разве? Бабы ходят… Нынче, того и гляди, с пайком обидят, либо что другое, мало ли?..» С такими мыслями она пришла к Жуковой. Софья Петровна дала дело Евстолье — выращивание свиней при столовой. Евстолье дело понравилось, и постепенно, посещая собрания, она становилась другим человеком.

Жукова решила устроить общее собрание всех домохозяек при отделе тяги, чтобы обсудить наказы делегаткам на продовольственную конференцию.

Евстолья ходила от барака к бараку и зазывала:

— Бабы, никто не позаботится об нас, ежели мы сами для себя не сделаем. Раз мы, железнодорожники, около дороги живем, питаемся — и следить должны, чтобы все было в порядке.

Она зашла и к Цветковой, чтобы позвать на собрание. Любовь Михайловна в это время жарила на кухне котлеты, рассказывая Бороухиной и Кате Шершавиной о новых недостатках, обнаруженных в кооперативе.

— Настроили колхозов… Мужиков прикрепили. И у нас, на железной дороге, бригады к паровозам прикрепили. Что это такое, чать не при буржуях живем! — поджала губы Цветкова. — Мужья теперь покоя не знают, и за жен взялись. Всем работы по горло, а пищи наработать не могут!..

— Этого я не знаю! Обсудить я зову на собрание, — решительно вставила Евстолья.

— Обсудить? А не пойди — саботажником назовут! — съязвила Любовь Михайловна.

— Как хочешь. Хочешь — голодной оставайся дома, хочешь — сама для себя поработай добровольно! — отбила атаку Евстолья. — Видела на улице объявление? А ты не изволишь даже узнать, о чем бабы балакать собираются?

— Не могу я итти! Я женщина нервная, больная! — И Любовь Михайловна, забрав котлеты, прошла мимо Евстольи, шурша наглаженным платьем.

— Значит, кончено? — махнула рукой Евстолья. — Ну, а ты, Катя, как?

— Я, право, не знаю, — смутилась та. — Муж уехал… Не на кого квартиру оставить.

— Эва! Квартиру!.. Я ребятишек оставила! — вставила Евстолья. — Ты, Бороухина, что скажешь? — обратилась она.

Бороухина варила на примусе в полуведерной кастрюле суп. Она молча открывала крышку и болтала ложкой, не вмешиваясь в разговор. При вопросе Евстольи она положила ложку на стол, убавила огонь в примусе и сняла кастрюлю.

— Я бы пошла, бабоньки, да боюсь, муж осердится. Придет со службы, а накормить его и некому, — задумчиво произнесла Бороухина.

— Эх, ты! — покачала головой Евстолья. — Доколе ты под пятой мужа жить будешь? Он у тебя смирный мужик, плохого не скажешь. Только и смирен, да свою линию гнет. Все ему припаси, подай! Знаю их, смиренников! Последнему-то ребенку который год?

— Восьмой! Первый год учится.

— Не о чем и говорить! — встала с места Евстолья. — Сама вот не знала, что делать. Ладно — сын Венька намекнул. Говорит, линии у тебя нет. Нашла свою линию и теперь не отступлюсь.

— Который тебе год-то? Больно востра стала, — спросила ее Бороухина.

— Сорок пятый! А тебе?

— Сорок два.

— После сорока-то лет из-под власти мужа и выйти!.. Так придешь?..

— Поставлю суп, да и за вами, — согласилась Бороухина.

— Пошла дальше, — сказала себе Евстолья и вышла из дома.

2

На собрании Мухин, потея, отчитывался в своих грехах. Всем было ясно, что человек взялся не за свое дело и не мог выполнить его; надо было переизбрать кооперативный совет, влив в него свежие силы. После Мухина на сцену вышел докладчик от районного отдела снабжения. Это был широкоплечий, тяжеловесный мужчина с подстриженными усиками и гладко выбритыми щеками. От него исходило сияние солидного благополучия. Он с улыбкой раскланялся с президиумом, сидящим за длинным столом, покрытым красной материей, подошел к столику у рампы, отодвинул графин с водой, звякнул стаканом и разложил коричневый портфель со светлыми пряжками на две половинки. Живо выбрал нужное и сначала тихо, а потом все более возвышая голос, уверенно заговорил о положении снабжения.

Машинисты, кондуктора, слесаря, дежурные по станции, стрелочники, ремонтные рабочие наполняли зал клуба, — все обветренный, крупный железнодорожный люд, резко выделяющийся во всякой другой публике иных профессий. Среди темных фигур мужчин в форменных тужурках и шинелях с разноцветными кантами ярко пестрели цветные платья женщин.

Александра пришла на собрание с Нинкой Настиной. Они втихомолку разболтались и не глядели на сцену; с задних рядов было плохо слышно, о