Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

собственной прихоти! Выходит, что выставка построена на тоталитарном дискурсе. А ведь выставка – это отражение моей компании и лично меня! Как мне вести дела с зарубежными партнерами с клеймом сбрендившего диктатора?

– Вы глубоко копаете, Виктор Петрович…

– Еще глубже копают наши оппоненты, чтобы закопать нас с тобой.

Акуленко наконец отступает. Он поправляет галстук и проводит ладонями по волосам.

– Значит, так. Разбавишь выставку темой свободы, – отчеканивает Виктор Петрович.

– Но ведь концепция выставки уже утверждена, – я осмеливаюсь заметить.

– Я это помню, – вкрадчиво, но твердо проговаривает Акуленко, садясь в кресло за рабочим столом. – Увяжи как-нибудь. Попроси Диану помочь.

Магнат тут же забывает про меня. Его мир сужается до монитора напротив. На мне ставится галочка, как на решенном вопросе.

Я что-то сбивчиво бормочу и выбираюсь из кабинета начальства. Оказавшись за порогом, я вспоминаю, как дышать полной грудью.

Звоню Диане и прошу о встрече в нашем особнячке. Та соглашается так быстро, что я не успеваю понять, сильно ли раздосадовала ее моя просьба.

Я приезжаю первым. Прохожусь по пустынным залам, пугая в них собственное эхо, а затем выхожу на улицу.

Светло. Вчерашняя хмарь забралась под последний снег, но вскоре он растает и ей больше негде будет укрыться. Хочется так думать. День так пропитался теплом, что стал похож на сладкую вату. Откусываю от него в ожидании Дианы.

Вот и она.

Диана подъезжает на электросамокате. На ней тонкий короткий плащ. Сильные стройные ноги обтянуты черными гольфами с белыми полосками. По ним маслом льется солнечный свет.

– Ты будто ждешь, что я кину тебе ключи, чтобы ты припарковался за меня, – усмехается Диана.

Только сейчас замечаю, что рот мой приоткрыт. Откусывал кусочек дня. Не иначе.

– Самокат крутой у тебя просто, – я задираю подбородок.

– Если вредничать не будешь, дам покататься.

– Обещаю сегодня не вредничать и даже не бить художников.

– Умница. Столь прилежному поведению есть причина? Так ведь?

– Да. Мне нужно посоветоваться с тобой. Акуленко просит, чтобы мы разбавили выставку темой свободы.

– Ожидаемо. Есть идеи?

Я честно признаюсь, что таковыми еще не разжился.

– И это ожидаемо. Пойдем, прогуляемся. Пустые залы меня угнетают, – предлагает Диана.

Я не дурак – соглашаюсь.

Оставляем позади особнячок. С одной стороны Диана катит самокат, а с другой семеню я. Кажется, готов исполнить любой ее каприз. И не только ради помощи с выставкой.

С каких пор она перестала бесить меня? Или я что-то путаю? Ведь это я бесил ее, а не она меня.

– А у тебя есть идеи, что нам делать с новым поручением Акуленко? – спрашиваю я.

Диана отвечает не сразу.

– Возможно. Почти все ребята уже сообщили концепции своих работ. Все идеи оригинальные. Публика их еще не видела. Некоторые работы уже готовы.

– Так быстро? – удивляюсь я.

– У художников всегда есть заготовки, которые до этого нигде не выставлялись.

– А, ну да. Концепцию ведь можно натянуть на любой предмет.

– Не утрируй.

– А еще рынок не приемлет провисаний в графике выпуска продукции.

– Ты сегодня обещал быть покладистым.

– Да, точно. Извини.

Диана не хмурится – она улыбается. Мог бы даже без извинений обойтись.

– Только один художник пока не сообщил о своей работе, – продолжает Диана. – Давай встретимся с ним. Возможно, он натянет на свою работу концепцию свободы.

Теперь улыбаюсь я. Не нужно мне стадионов, жаждущих вдоволь похохотать над моими шутками. Мне достаточно того, что вот эта девушка с самокатом готова их просто слушать и отшучиваться в ответ.

Диана созвонилась с художником. Он сказал, что будет ждать нас в парке. Мы свернули и пошли на встречу с нашим возможным спасителем.

– Слушай, – обращаюсь я к Диане. – Мне с самого начала было интересно, что общего между Цветиком и крупным финансовым воротилой. Как так вышло, что ты оказалась…

– На побегушках у Акуленко? – подсказывает Диана.

Я киваю.

– Мы с ним знакомы еще с тех пор, когда я была скромным, безобидным ребенком. Представляешь, как это давно было? Так вот. Мой отец был другом и партнером Акуленко. А потом умер. Бывает так, что отцы умирают. Мы с матерью остались наедине с подступающей нищетой. Но вот раздался цокот копыт, и на белом коне в нашу жизнь ворвался Виктор Петрович. Он предложил помочь нам удержаться на плаву, и мама согласилась. Потом она согласилась раздвинуть перед ним ноги, но это уже другая история.

Голос Дианы оставался задорным, словно она пересказывала не историю своей жизни, а сюжет комедии, провалившейся в прокате.

– Об этом я не знала. Поэтому принимала все его дары. Да и к тому же – кто меня спросит? Хочешь в университет? Не волнуйся, о расходах можешь не думать. Хочешь в театралку? Не вопрос. Семестр уже оплачен. Что, надоело и теперь ты вольный художник? Есть пара знакомых, которые выведут тебя в свет.

Диана замолкает и смотрит себе под ноги. Я ошарашенно плетусь следом. Запоздало соображаю, что стоит сказать нечто ободряющее. С ужасом вспоминаю все провальные попытки подыскать подходящие слова для Тани.

Если я и сейчас напортачу, Диана закроется от меня точно так же.

Перебираю ногами и молчу.

– Чтобы хоть как-то расплатиться с Акуленко, я стала работать на него… И со временем перестала различать, где я, а где Виктор Петрович. Я выполняла его заказы, следовала его инструкциям, творила по его наставлениям. И теперь никто не может сказать: мой успех – это моих рук дело или его.

– Извини, не стоило мне спрашивать об этом.

Диана хихикает. Но смех ее ломается и скрипит, будто не смех это вовсе, а лед под ногами.

– Нет, это ты извини меня. Не знаю, что на меня нашло. Выговориться захотелось, вот и вылила на тебя этот ушат с помоями. На вот, прокатись лучше. Твое сегодняшнее поведение почти образцовое.

В моих руках оказывается самокат, и я качусь как можно дальше, чтобы не провалиться под треснувший, холодный смех.

На ветвях деревьев в парке повисла тишина. Размокшие тропинки пусты. Никто нас не встречает.

Диана звонит художнику. Он просит нас подняться на возвышенность, которая изгибается над кронами деревьев.

Чавкая ботинками по раскисшему снегу, взбираемся до метеоцентра. Своею громоздкой бетонной тушей он развалился на самой вершине. Художника находим на смотровой площадке. Он встает со скамьи, машет и идет к нам навстречу. На нем болтается длинная ярко-желтая куртка. Из-под вязаной шапки торчат длинные тонкие волосы. Вокруг шеи намотан зеленый ворсистый шарф.

– Привет, Цветик, – бурчит художник.

На его одутловатом бледном лице проступили щетиной маетные дни. Глаза его забились в норы из