Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

было страшно и одиноко. Ведь вместе с ней был ее верный друг. Он помог ей снять квартиру задешево, показал лучшие бары в городе и доказал, что жизнь и без магии бывает интересна.

Аня сжимает мою ладонь в ответ.

Глава 12

Илья все никак не может подобрать «замыкающую» работу. Бегает по залам и постоянно говорит про «концептуальный каркас». Он отводит меня к тому месту, где выставка должна завершиться на финальном аккорде. Оно пока пустует. А ведь здесь, объясняет Илья, у посетителя в голове должен сложиться пазл. Здесь на него должно снизойти озарение. Илья еще не закончил, а я уже понимаю, о какой именно работе он говорит. Успокаиваю его и обещаю подобрать последнюю деталь пазла.

Оставшись наедине с собой, звоню Тане. Она долго не отвечает. Укрылась за гудками. Не хочет, чтобы я пробрался сквозь них?

– Да, Жень, – наконец трубка выдыхает.

– Таня, привет.

– Привет.

– Слушай, я хочу выставить твою картину. Помнишь ту, где мы отражаемся в зеркале? Вот ее. Ты не возражаешь?

Молчание.

Наверное, хочет вновь огородиться частоколом из гудков. Но все же произносит:

– Нет, конечно.

– Спасибо, Тань. Можно было бы сегодня встретиться и…

– Давай. Я захвачу картину.

Прощаемся.

Вечером, спеша на встречу, я вспоминаю голос Тани, звучавший из трубки. Уставший, задумчивый. Пожалуй, я скучаю по нему. Его резкие брыкания, когда Таня срывалась на крик, я начал забывать. Как и дребезжание, которое скакало в голосе, словно сломанная деталь в механизме, когда мы ругались. Вместо этого мне вспомнилось очарование первых слов, сказанных Таней. Тогда ее голос увлекал меня, как путника – длинная пустынная улица с туманом, проплывающим над брусчаткой.

Таня уже ожидает меня за круглым столиком. Присаживаюсь напротив нее.

– Как у тебя дела? – осторожно спрашиваю я.

– Неплохо. Решила на время бросить писать картины и уехать ненадолго. Сможешь, кстати, приютить Пима?

– Это рыжее мурло хотя бы скучает по мне?

– Пока ни разу не застукала его вместе с твоими фотографиями, – Таня неуверенно улыбается.

– Так и знал. Ладно, приму его на поруки. А свою картину ты успела закончить?

– Ту, что с цветами? Нет. Забросила.

Я рад, что черные цветы не проросли в доме, бывшем до недавнего времени нашим общим приютом.

– А вот, кстати… – вспоминает она.

Таня достает из-под стола сверток из плотной бумаги и передает мне. Он хрустит и потрескивает в моих руках.

– Почему ты попросил именно эту картину? – Таня пристально смотрит на меня.

Я задумываюсь, пытаясь подобрать подходящие слова.

– Темой выставки выбрано повторение. Но мы забыли, что искусство само по себе – это и есть повторение нашей жизни. Точнее, это зеркало, в котором мы пытаемся разглядеть самих себя. «Друг в друге мы видим себя и наш маленький мир». Помнишь? Вот и в искусстве мы видим себя и наш маленький мир.

Таня опускает голову. Молчит.

Если и она расплачется, я больше к девушкам не подойду.

Но вот Таня вновь смотрит на меня и улыбается.

– Уверена, твоя выставка станет событием, – заверяет она меня.

Я улыбаюсь в ответ и приподнимаю сверток с картиной.

– Благодаря тебе. Приходи, чтобы стать свидетелем моего триумфа.

– Как это ни печально, но я уже уеду к этому времени.

Расспрашиваю Таню о том, куда она поедет и чем хочет заняться в дальнейшем. Рассказываю о грядущей выставке. Смеюсь над своими шутками. Таня подхватывает мой смех. Говорим свободно и легко. Я больше не надсмотрщик над своими словами. Их больше не надо подталкивать, не надо стегать. Когда очередь доходит до них, они сами вырываются и начинают кружиться в хороводе разговора.

На прощание мы с Таней обнимаемся. Я желаю ей доброго пути, а она мне – не быть съеденным критиками.

На следующее утро картина Тани занимает свое место под скромным названием «Отражение». Рядом нет никакой таблички с текстом из трех абзацев концепции. Ведь в отражении каждый видит только свое.

Спустя пару дней выставка наконец открывается. Снег, уже успевший растаять, вдруг вновь посыпал. Гости, распахивая плотную шаль метели, вбегают в особнячок. Журналистов среди них пока больше, чем любителей современного искусства. Много знакомых лиц. Замечаю Андрея, с девушкой которого я поехал в отель, пока тот дописывал за меня статью про выставку Максимова. Марина при нем. Старательно косится в сторону, пока ее парень самозабвенно машет мне.

К своему большому удивлению, вижу Эвелину. Ее крашенные в рыжий волосы пышут пламенем, рискуя сжечь особнячок с выставкой. Позади нее топчется с десяток ребят – бритоголовых пацанов и бледнолицых девиц.

– Мы рады приветствовать на нашем мероприятии королевскую особу и ее свиту, – торжественно произношу я.

Эвелина польщенно улыбается и хлопает глазками.

– Не могла же я не почтить своим присутствием столь великосветское мероприятие. Вот, заодно привела своих приобщаться к высокому.

– Это хорошо. Если что, будете помогать мне отбиваться от критиков.

– Не вопрос, – Эвелина со всей серьезностью кивает, а затем едва слышно добавляет: – Ты же не злишься из-за того, как мы в прошлый раз расстались?

– Нет, конечно. Я же все понимаю…

Думаю, она клонит к тому, чтобы вновь встретиться.

– Отлично, – глаза Эвелины сверкают. – Значит, ты будешь не против помочь нам?

– Я? Как?

Я ошарашенно представляю, как вместе с этими бритоголовыми пацанами махаюсь с такой же босотой, только с другого района.

– Понимаешь, нынешней королеве нужно утвердить свой статус. Думаю, этому мог бы посодействовать ты, позволив ей выставиться на следующей твоей выставке. Она одаренная. Не переживай.

– Ты это серьезно? У вас там что, просвещенный абсолютизм? Я думал, мало кто на районе разбирается в искусстве.

– Конечно, мало. Это и к лучшему. Никто не сможет оспорить ее гениальность.

Я соглашаюсь – не дурак перечить банде малолетних хулиганов. Эвелина обнимает меня, а затем вместе со своей свитой уходит вглубь особнячка.

Осталось дождаться лишь немногих художников. Большинство из них шатались по залам еще днем. Среди них был и Леха. Поначалу он держался в стороне от остальных, но после того, как в нем узнали автора работы «Медицинская карта», его тут же с видимым почтением обступили и тот принялся пересказывать предысторию этого экспоната.

Одним из последних прибывает Воронцов. Волосы его зачесаны назад, а подбородок гладко выбрит. Мы обмениваемся рукопожатием, а потом он мне подмигивает.

Данил время от времени подводит ко мне разных гостей, с которыми мне нужно «непременно познакомиться». Никого из них не запоминаю. Ни лиц, ни имен.

Лишь одному гостю я по-настоящему радуюсь: дверь отворяет Аня. Она с любопытством озирается. Под