Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

– Но как нам это сделать? – спрашивает Илья.

– Знаете, почему выставка еще может проработать неделю до официального закрытия, хотя ее уже разнесли? Потому что к ней продолжают относиться как к выставке.

Коля смеется.

– А ты еще говорил, что это ламы выражаются мудрено.

– Сейчас я все объясню, – я щурюсь, пытаясь не стать буддистом, пока подбираю слова. – Выставку формируют презентуемые работы. А если речь идет об абсурдном современном искусстве, работы обладают статусом произведения искусства лишь до тех пор, пока они находятся на территории музея. Если они оказываются вне границ музея, их статус размывается. Они уже не такие гениальные творения. Например, толчок, влюбивший в себя всех критиков, не будет восприниматься так серьезно вне границ музея. А без наличия художественных работ нет и выставки.

– Кажется, я понял… – после долгого молчания выдавливает Коля. – Ты хочешь сжечь музей!

Диана и Илья с ужасом взирают на меня.

– Что?! Нет! – выкрикиваю я и тут же сгибаюсь в приступе смеха. Все остальные тоже нервно хихикают.

Чтобы окончательно убедить окружающих в своем благоразумии, я рассказываю о задуманном.

После посвящения всех в мой замысел я обращаюсь к Коле.

– Коля, ты же понимаешь, что можешь остаться здесь. Тебя ведь не выставляли с выставки, над которой ты работал.

– В прошлый раз ты вписался за меня, так что сейчас я просто не могу остаться в стороне.

– А ты, Диана, уже добилась своего. Думаю, тебе незачем так подставляться.

Илья с непониманием смотрит на нас – он так и остался в блаженном неведении о подлинных целях Дианы.

– Успех нужно закрепить, – в задумчивости произносит Диана, опустив взгляд и водя пальцем по столу.

– Илья…

– Иди ты к черту, – перебивает меня Илья. – Я не могу пропустить такой перформанс.

Мы вскакиваем и направляемся к выходу. И тут я понимаю, что стал свидетелем вмешательства судьбы в дела смертных: перед нашим носом распахивается дверь – и в бар вваливается Воронцов.

– Оба-на! Дорогие мои! Знал бы я, что встретимся, не начинал бы пить без вас! – восклицает Воронцов, распахивая руки.

Он всех поочередно заключает в объятия. Диану обнимает дольше всех. При этом нашептывает ей что-то на ухо. Я подавляю в себе невесть откуда взявшееся желание отпихнуть его.

– А куда это вы собрались, ребятишки? – спрашивает Воронцов, сгребая нас в кучу и заталкивая обратно в бар.

Закрытие выставок обычно проходит при участии именитых художников, и, желая завлечь Воронцова на наше спонтанное мероприятие, я рассказываю ему все. Он кивает и покачивается. А еще щурится, словно пытаясь не столько расслышать мои слова, сколько рассмотреть их.

– Гениально… – бормочет он, а затем выкрикивает: – Гениально!

Воронцов хлопает руками по моим плечам.

– Выдвигаемся! Возьмем этот музей на абордаж, как настоящие пираты! У меня как раз ром припасен.

Он достает из-под куртки янтарную бутылку. Со скрежетом скручивает крышку, опрокидывает в себя несколько глотков и протягивает нам. Первым пиратской бравадой прельщается Илья. Его примеру следуем и мы с Колей. Лишь Диана морщится и мотает головой, не желая взойти на борт и разбиться с утра о скалы тяжкого похмелья.

Наша команда флибустьеров, рассекая грязь, быстро достигает цели. Мы тормозим напротив закрывшегося особнячка. За окнами уже не бродят посетители. Вместо них непроглядная темень. Она такая плотная, что можно подумать, будто вдоль стекла возвели еще одну стену, чтобы не дать никому пролезть внутрь.

– Черт, а на чем писать-то? – я вдруг осознаю, что мой план имеет ряд пробелов.

Коля раскрывает книгу и вырывает лист.

– Не особо ты ценишь свое учение, – я с удивлением принимаю частицу буддистской мудрости.

– Наивысшее выражение теории заключено в практике, – парирует он.

– Так, а писать чем?

Диана протягивает маркер.

– Что? Первая заповедь уличных художников гласит так – всегда носи с собой маркер, – отвечает она на удивленные взгляды.

Пока все складывается так, будто нас ждет успех.

Я подхожу к дверям особнячка, прижимаю к ним лист книги и пишу на нем маркером.

– А жвачка у кого-то есть? – оглядываюсь я.

– Первый раз вижу, что к беседе с ментами подходят так щепетильно, – ухмыляется Коля.

– Да нет же. Мне для другого. Ну?

Жвачка находится у Дианы. Я разжевываю пару пластин и прилепляю их к листу.

– Все готово. Можно приступать.

Я захожу в социальную сеть и начинаю прямую трансляцию. Затем передаю телефон Диане, чтобы та продолжала съемку. К моему мобильнику она добавляет свой – снимает с двух рук. Тем лучше, ведь у нее всяко больше подписчиков.

Я обращаюсь к двум вытянутым мобильникам, пытаясь представить за ними невидимых зрителей.

– Сегодня я, как организатор выставки «Реприза», объявляю о ее закрытии. И закрывать мы ее будем вместе с музеем.

Леплю лист книги на табличку у двери и подзываю Диану, чтобы она сняла поближе надпись на нем. Теперь на экранах всех зрителей должна проплыть надпись «НЕ МУЗЕЙ».

– Мы объявляем, что отныне это здание не является музеем. Больше его статус не освящает выставленные экспонаты. Они выпали из области художественного восприятия, а значит, утратили право заведомо признаваться произведениями искусства. Теперь только зритель может разглядеть художественную ценность в представленных на обозрение работах. А до этих пор – залы этого особняка сплошь забиты хламом!

Как мы и договаривались заранее, Коля и Илья оторвали от земли каменную урну и с разбега швырнули ее в окно. Раздается дребезг. Пожалуй, он оказывается куда более громким, чем я ожидал.

– Вперед! За свободное искусство! – кричит Воронцов и кидается в разбитое окно.

На мгновение все мы в оцепенении замираем. План такого не предусматривал.

Этого обезумевшего художника еще можно успеть вытащить. Или смыться без него. Но тут Коля тоже запрыгивает внутрь:

– За свободное искусство! – вопит он.

Этот боевой клич подхватывает Илья и рвется за ним.

Мы с Дианой в растерянности переглядываемся, но тут она хитро ухмыляется и бежит за ребятами. Глухой удар сердца сбрасывает с меня испуг. По телу разливается тепло и, дойдя до звенящей башки, оборачивается смехом. Я хохочу. Понимаю, что это и есть мой клич. Смех напирает с большей силой, и я бегу за остальными в темноту.

Спрыгиваю на пол. Под ногами скрипит стекло. Отовсюду слышится, как ухают удары и плещется звон разбитого стекла. Я бегу в зал с унитазом. Пробегаю мимо Воронцова, который разрезает свои полотна разбитой бутылкой, мимо Ильи, скачущего на чем-то дико скрипящем, и мимо Дианы с Колей, с хохотом тянущих картину с двух концов. Вот и унитаз. Сияет гордо в холодном свете уличного фонаря. Я подхожу и ногой