Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

– Привет, Максон. Ты чего сюда забрался?

– Понимаешь, у меня творческий кризис. Не могу ничего придумать. В голове ни одна мысль не оседает. А здесь мое место силы. Вдохновение чаще всего посещает меня именно на этом месте.

– В этот раз посетили тебя мы. Считай нас своими персональными музами. Музами по вызову, если хочешь.

Максон корчит рожу, словно у него свело желудок.

– Пить с вами я не буду. Хватит, – он отшатывается.

– Это совсем не обязательно, – хихикает Диана. – Давай присядем.

Мы усаживаемся на скамейку. За ограждением раскачиваются голые ветви. Они расчесывают гриву города из тысяч крыш. Ветер доносит ворчание улиц, но здесь оно неразличимо. Отсюда серая громадина мегаполиса в своей неподвижности мало чем отличается от прозрачного невесомого небосвода.

– Эта выставка – моя последняя надежда остаться на страницах с модными публикациями. Мало кто обо мне вспоминает теперь. Если я не обращу на себя внимание в этот раз, то больше меня никто не пригласит, – Максон таращится себе под ноги.

– Послушай, Максон, – персональная муза понурого художника начинает работу кризисного управляющего, спасающего его медийную душу от банкротства. – Попробуй поработать с концепцией свободы.

– Так ведь тема уже избита.

– А ты ее реанимируй. Или добей окончательно. Если будешь первым, кто вернет ее в топ, считай, слава обеспечена. Ты ведь видишь, что публика нуждается в переосмыслении концепции.

Максон хмурится.

– Хорошо, попробую. Вдруг получится. А ты с какой целью хотела встретиться-то?

– Да так. За тебя переживаю.

Максон щурится на Диану сквозь щели меж синяков.

– Теперь понятно, почему тебя все любят, – вдруг выдает он.

Диана то ли смеется, то ли кашляет. Взгляд она отводит.

– Ладно, Максон. Мы тут рядом будем. Проникайся пока силой этого места. Скоро навестим тебя.

Мы встаем, оставляя Максона на лавочке одного. Сходим с площадки и обходим метеоцентр. Оказываемся на гранитном пустыре.

– Думаешь, ему не нужно знать про поручение Акуленко?

– Это будет отвлекать его.

– Парень думает, что ты помогаешь ему, а на самом деле ты помогаешь нам. Он почти в любви тебе признался.

– Слушай, не драматизируй, – Диана обрывает меня, вскакивает на самокат и пускается кружить по площади.

Вернувшись на смотровую площадку, мы застаем неподвижного Максона на той же самой скамье.

– Ничего не выходит, – сетует он. – То ли место утратило силы, то ли я.

– Не нужно так изматывать себя, – Диана проявляет снисхождение. – В нужных обстоятельствах тебя осенит…

– Да, точно! Нужны обстоятельства… Нужно погрузить себя в состояние полной свободы…

А вот это уже может плохо закончиться…

– Нужно стать единым с местом силы. Ведь сила – это и есть свобода.

– Слушай, Максон… – Диана пытается вклиниться в рассуждения художника.

– Я понял! – Максон ее не слушает. – Я понял!

Он вскакивает и начинает сбрасывать с себя одежду. Куртка, шапка и шарф летят под ноги. В кучу отправляются треники с рубахой. Кроссовки соскакивают с ног вместе с носками. Максон с проступающими ребрами, острыми плечами и тонкими ногами остается в одних трусах под порывами холодного ветра.

Мы с Дианой пятимся назад.

– Нужно снять с себя все ограничения. Отказаться от табу. Преодолеть физиологические ограничения организма. Перешагнуть через онтологическую природу человека! – Максон тараторит, а затем вскрикивает.

Он запрыгивает на скамью, а затем усаживается в позу лотоса. Меня начинает пробивать дрожь от одного его вида.

– Ну, все могло обернуться гораздо хуже… – выдыхаю я. – Это самый мирный бунт против онтологической природы человека.

Диана кивает, выпучив глаза.

– Главное, чтобы он не затянулся, – шепчет она.

Мы со всем почтением отходим в сторону.

Стоим позади. Через какое-то время замечаю, что голова и плечи художника начинают трястись.

Ну все. Перформанс окончен.

Подхожу к Максону. Он весь дрожит, но изо всех сил старается не замечать меня. Смотрит прямо перед собой. Поднимаю его куртку и набрасываю на него.

– Так, борец за свободу, или ты одеваешься, или я звоню в дурку. Возможно, там ты найдешь новое место силы, но в этом случае выставке придется обойтись без тебя.

Трясущимися руками Максон поднимает рубашку и начинает натягивать на себя. С моей помощью он возится недолго. Наконец, художник нахлобучивает шапку и предстает перед нами в том виде, в котором мы его застали изначально.

– Пойдемте в кабак. Согреться надо, – Максон отстукивает морзянку зубами.

В таком состоянии человеку не откажешь. Идем в ближайший бар.

В закислевшем зале, в тине тягучих пьяных вечеров, за столом, липким от душевных излияний завсегдатаев, художник приходит в себя. Потягивая дешевое пиво, он рассуждает:

– Свободу нам дарит жизнь. А мы не ценим ни ее, ни ее дары. О какой свободе может идти речь под боком у народа, который к смерти относится как к матери родной. Или к девке распутной. Все одно – мы радость испытываем от ее приближения. В западной традиции смерть предстает перед нами в мужском обличии. Это служащий, который приходит по истечении срока контракта на жизнь. Чисто деловые отношения. Ничего личного, это просто бизнес. А у нас смерть – женщина. Значит, не деловые отношения, а служебный роман. Тут мы чем-то напоминаем римлян. Имперские военачальники, бывало, выводили перед когортами обнаженных девок незадолго до боя. Те распаляли солдат своими танцами. Наслаждение и смерть сливались перед глазами легионера. Думаю, такие же девки пляшут перед нашим народом.

Максон соскальзывает со стула и идет в туалет.

– Рассуждает он интересно, – говорю я Диане. – Может, художник из него так себе, зато собутыльник что надо.

– Возможно. Но работы у нас так и нет.

На щеках разнеженной теплой весной Дианы заиграл румянец.

– А ведь среди выставляющихся художников тебя нет.

– Это не совсем мое. Ты же понимаешь.

– Можно было бы придумать, как включить твою работу в тематику выставки. Кстати, ты же на стрит-арте специализируешься. А ведь он символизирует свободу самовыражения, бунт улиц и все такое…

– Виктор Петрович мне уже предлагал место на выставке, – вдруг признается Диана.

– И ты отказалась?

– Да. Я решила, что в этом проекте я ограничусь ролью куратора, а после – окончательно отстранюсь от деятельности Акуленко.

– Это из-за того, что ты мне сегодня рассказала?

– Да… И есть еще причины… – Диана смотрит пристально мне в глаза. Пожалуй, так смотрят, только когда хотят сделать предложение или признаться в супружеской измене.

К нам подскакивает Максон. Глаза его вылезли из-под покрывала синяков.

– Меня осенило! – выкрикивает он. – Осенило!

– Ты что, снова раздевался? Прилюдно? – настороженно спрашивает Диана.

– Нет. Я просто зашел в туалет и там…

– Что там? – не выдерживаю я.

– Пойдемте!

Максон вцепляется в нас с Дианой и тащит