Реприза - Иван Сергеевич Шестаков

– Господи! Максон, это ведь мужской! – Диана отпихивает взбудораженного художника.

– Там никого нет, – успокаивает он и запихивает нас внутрь. Затем подбегает к кабинке и открывает. Жестом предлагает пройти. Можно подумать, он швейцар в элитном отеле.

Мы заглядываем в кабинку. Разрисованные стены и унитаз. Ничего примечательного.

– И что ты хотел нам показать? – осторожно спрашивает Диана.

– Вот! – восклицает Максон и указывает на стульчак унитаза. На нем лежат полоски туалетной бумаги. Кто-то не хотел, чтобы его незаменимые ягодицы касались холодного, замызганного пластика.

– Короче, – Максон начинает пояснять, перестав надеяться на наш тонкий художественный вкус. – Если присмотреться, то туалетная бумага лежит так, что получается буква V.

Художник рисует в воздухе пальцем букву и продолжает:

– V, благодаря одному фильму, в массовом сознании нынче плотно ассоциируется с протестами, с восстанием даже. И тут мы видим, каким образом используется этот символ борьбы за свободу. Вы только представьте, сколько здесь подсмыслов можно нарыть! И то, как оппозиция, восходя на трон, поступает с протестом, и то, как великие помыслы приносятся в жертву низменным нашим потребностям. И много всего прочего! Я решил назвать эту работу так: «Слив протеста».

– Какую работу? – я непонимающе вылупился на Максона.

– Вот эту. Унитаз с туалетной бумагой в форме буквы V на сидушке.

Не могу подобрать слов. Просто вылупился на художника.

Молчим.

– Ну? – нетерпеливо мычит Максон.

– Подходит, – вдруг говорит Диана.

– Ты серьезно? – я ошарашенно оборачиваюсь к ней.

– В каждой выставке должен быть элемент провокации.

– Ты относишься к выставке так, словно перед тобой какая-то математическая формула.

– Так и есть, – спокойно признается Диана.

Я смотрю сначала на нее, потом на Максона, а потом и на сам экспонат.

В кармане дребезжит телефон. Звонит Айлин.

Не ожидал…

Выхожу из туалета и отвечаю. В голосе Айлин больше не скачет прежний задор.

– Я сейчас в центре, – говорит она. – Если хочешь, можем встретиться.

– Да, конечно. Давай встретимся, – соглашаюсь я.

Возвращаюсь к туалету. Диана и Максон стоят у входа. Художник что-то торопливо объясняет.

Черт с ним, с этим унитазом. Этот парень выстрадал свое творение. К тому же Диана считает, что нужна провокация.

– Ладно, пускай будет этот унитаз. Главное ведь – правильно подать, – соглашаюсь я. – А сейчас мне пора идти.

Мы прощаемся, и я выхожу в сумерки. Алеющее небо надо мной уже начало отцветать. По нерасторопным вечерним улицам я дохожу до той кафешки, из которой Айлин в прошлый раз сбежала. Именно здесь она захотела встретиться.

Она уже внутри. Ждет в пустынном зале. Я присаживаюсь напротив.

– Привет, Аня, – я впервые произношу ее настоящее имя.

– Привет, Женя, – она слабо улыбается.

И вроде ничего в ней не изменилось. Те же синие локоны, тот же росчерк бровей и знакомая линия губ. Но это уже не беззаботная, игривая Айлин. В тот вечер она сбежала навсегда. Больше я ее не увижу.

– Наконец мы познакомились. По-настоящему познакомились, – говорю я.

– Я этому рада.

– Я тоже.

Заказываем чай. Молчим.

– Я был удивлен твоим преображением в Анну, Кардинала Инквизиции.

– Ты вроде такой взрослый, но такой наивный. Провести тебя очень просто.

– А ты рада воспользоваться моей детской наивностью.

– В жизни все наоборот. Пользуются моей наивностью.

– Ты сейчас о Звере?

Она что, сейчас посмотрела на меня с испугом?

– Да, – признается Аня.

Она наклонилась ближе ко мне, вцепившись пальцами в край стола. По ней видно, как сильно она ждала этого разговора и боялась его.

– Извини, что я сбежала тогда. Ну и за то, что не отвечала на звонки, – Аня опускает взгляд. – Просто до этого я открывалась так только перед Зверем… Выставляла перед ним свои чувства, а он пользовался этим. После его смерти я обещала себе, что больше не отдам себя в заложники другому человеку.

– Вместо этого ты решила взять в заложники целый город и создала Инквизицию?

– Да, именно так, – Аня усмехается.

– Но ведь все это время ты находилась во власти Зверя. Точнее, его тени.

Аня откидывается назад. Спутанная челка падает ей на глаза.

– Выходит, что так… – выдавливает она, а затем вскидывает голову. – Но вчера я вновь убила его. Уже окончательно.

Приносят чай. По чашкам его разливают в повисшем молчании. Аня отвернулась к окну. За ним она видит все что угодно, но только не снующих прохожих и проносящиеся машины. Лицо ее от медового света ламп укрылось в холодной синеве.

Наконец нас оставляют наедине.

– Знаешь… – начинаю я, и Аня тут же оборачивается ко мне. Человек, падающий в пропасть, меньше нуждается в крыльях, чем она в моих словах.

Смогу ли я вывести ее с той снежной вершины, с которой она до сих пор не спустилась?

– Знаешь, – я пытаюсь продолжить, – вчера, там, на площади перед Собором, ты спасла не только всех горожан, но и его. Спасла от того, во что он превратился.

Аня пытается меня перебить, но я продолжаю:

– И там, на вершине, ты хотела спасти его. Тобой двигала не ненависть к Зверю. Не страх за отчима. Тобой двигала любовь. Ты хотела уберечь его от страшного поступка, от того, кем он мог стать, после произошедшего. Ты боялась, что он обернется настоящим Зверем. Вот поэтому ты кинулась на него. Ты не желала ему смерти, и по жизни тебя ведет любовь. Вот что ты должна знать, чтобы простить себя.

По щеке Ани стекает слеза. Она ее вытирает рукавом кофты и пару раз моргает.

– Я сейчас, – бросает она и торопливо уходит.

Ну вот, мои слова вновь обернулись женскими слезами. Быть может, я супергерой, а это моя супер-способность? Хотя какой я тогда супергерой? Скорее, суперзлодей. Нет, даже не супер. Хотя что-то мне подсказывает, что именно в этих слезах так долго нуждалась Аня.

Она вскоре возвращается. Нерешительно улыбается. Глаза красные, нос распух.

– Извини за это, – говорит она. – Давненько я себе такого не позволяла, но мне стало лучше. Намного. Спасибо.

Улыбка ее разгорается, как костер. Можно присесть рядом и согреться.

– Как же мы закончим историю? – интересуюсь я.

Аня задумчиво постукивает пальчиком по подбородку.

– Я думаю, после смерти Зверя все почувствовали себя свободными. Не только бывшие маски, которые наконец обрели свои прежние лица, но и остальные горожане. Быть может, поэтому, а быть может, просто проклятье рассеялось, но поезда в метро наконец пошли в обратную сторону. Все смогли вернуться домой. Никто не остался. Вместе с горожанами в поезд села и Анна. Она оказалась в мире без магии, откуда пришли остальные…

Я беру Аню за руку и продолжаю:

– Но ей не