Песнь гор - Нгуен Фан Кюэ Май

— Сестра, помоги нам, — тихо попросила я.

Женщина подняла глаза и ахнула при виде Хань, бессильно опустившей голову мне на плечо. Она открыла ворота, взяла мою дочь на руки и отчитала меня, что я так поздно обратилась за помощью. В прохладе ее дома мы уложили Хань на бамбуковую кровать.

Дочка открыла рот, когда мы дали ей воды, но веки оставались сомкнутыми.

Мы сбили ей жар влажными компрессами. Женщина то и дело вдыхала сквозь сжатые зубы, точно и ее мучила боль. Она ласково взяла в ладони голову Хань.

— Где болит, солнышко?

Хань положила ее руки себе на живот, открыла глаза и слабо улыбнулась.

— У моей дочери отравление, сестра.

— Нужен имбирь. Чай из имбиря. — Женщина поспешила из комнаты.

— Сегодня нам везет, и совсем скоро тебе полегчает, — я поцеловала дочь в лоб. Женщина могла нас прогнать — и немудрено, ведь волосы у нас были всклокоченные, одежда — рваная, во взгляде читался животный голод, а тела пропитались запахом гниющей рыбы.

Я дала Хань еще воды.

— Спи, детка, — сказала я, и губы мои согрела колыбельная.

На стене комнаты я заметила поблекшую свадебную фотографию хозяйки дома и ее супруга; рядом висел их портрет поновее. Еще там было несколько дипломов — из них я узнала, что женщину зовут Тхао, она преподает дошколятам, а ее муж — чиновник.

Госпожа Тхао вернулась со свежими корнями имбиря. Я прошла за ней на уютную кухоньку. На глиняной стене висели потемневшие от сажи кастрюли и сковороды, а под ними лежал ворох рисовой соломы и стояли печурки — тоже из глины. Всё говорило о том, что госпожа Тхао любит порядок и умело управляется с хозяйством.

Мы почистили и нарезали имбирь. Госпожа Тхао зажгла печь, подбросила в огонь соломы, вскипятила воды, в которую бросила горсть риса.

— Каша Хань сейчас не помешает, — она покачала головой. — Вас, попрошаек, только деньги и волнуют. — Она зажгла вторую печурку, чтобы я пока поджарила на ней имбирь. — Некоторые матери даже не осознают своего счастья, — госпожа Тхао задержала взгляд на мерцающих языках пламени. — Я вот уже многие годы езжу по храмам и пагодам, была даже в Ароматной пагоде неподалеку от Ханоя… и всё жду благословения высших сил.

В голове у меня мгновенно поднялся ураган мыслей. Я понимала: я не смогу переправить в Ханой всех четырех ребятишек. Госпожа Тхао производила впечатление доброй женщины. Но можно ли снова оставить ребенка незнакомке?

Имбирь скользил по сковородке, а от его едкого запаха у меня аж глаза заслезились.

— Сестра, — пробормотала я, — я забыла на рынке наш мешок с вещами. Никто за ним не присматривает. Я так торопилась, что…

— Ну так сходи за ним.

И как только можно было солгать такой доброй женщине? Но разве могла я рассказать правду? В конце концов, ее муж был чиновником!

— Сестра, прошу, позаботься о моей дочке, пока меня не будет.

— Вот глупая! — рассмеялась госпожа Тхао. — Никуда я Хань не отпущу, пока она не выпьет мой чай и каши не поест!

Тем временем Хань, мой восьмилетний ангелочек, уже уснула в гостиной. Ее черты глубоко отпечатались в моей памяти: красивое округлое личико, длинные ресницы, румяные щечки. Я поймала губами ее выдох, и он наполнил мои легкие.

— До свидания, моя любовь. Я непременно вернусь за тобой.

Ворота громко захлопнулись у меня за спиной. Спрятавшись за кустом, я долго смотрела на дом, чтобы получше его запомнить. Я непременно должна была вернуться за своей дочкой. Вот только не знала когда, и от этого было больнее всего.

О, Гуава, как плакала твоя мама, когда я пришла. Санга и Тхуана она уложила спать в теньке.

— Так значит, ты всерьез взялась за дело, да? — прошипела она. — Выкидываешь нас одного за другим!

Правдивость ее слов полоснула меня острым ножом.

— Я вернусь за Датом и Хань, когда станет безопаснее. Ты же сама видела, как Хань разболелась. Ей нужна помощь. До Ханоя она бы не дотянула.

— Где ты ее бросила?

— Бросила? — я содрогнулась. — Она в надежных руках, Нгок. У бездетной учительницы…

— И сколько же ты велела Хань ждать, пока ты вернешься?

На этот вопрос я не смогла ответить.

— Видишь, ты нас и впрямь выбрасываешь. Раздаешь чужим людям, — Нгок опустила голову. Плечи ее задрожали. А когда она снова посмотрела на меня, в ее взгляде читалась ярость.

— Я тебя никогда не прощу, мама. Никогда не прощу, что ты так с нами поступила. Ни за что.

Нгок еще много дней и ночей со мной не разговаривала. Нас осталось всего четверо, но легче от этого не стало. У нас кончились спички, и теперь мы уже не могли разжигать костры. А голод и усталость сделались нашими вечными спутниками.

Как-то ночью я оставила спящих детей и подошла поближе к деревне. Дорогу мне освещала полная луна. Она же стала свидетельницей моей кражи. Я нашла грядки с арахисом и торопливо выдрала несколько растений.

С первым криком петуха я разбудила детей, и мы покинули место привала. Только когда солнце уже было в зените, я согласилась сделать передышку. Тхуан и Нгок аж глаза округлили от изумления, когда я достала из карманов горсти арахиса в скорлупе.

— Где ты это взяла? — спросила Нгок. Ее голос был точно музыка нового дня.

— Украла вчера ночью, — с улыбкой ответила я.

Она отвернулась и принялась ломать скорлупки и кормить Тхуана.

— Мам, а где братец Дат и сестра Хань? — спросил он.

— Мы скоро с ними увидимся. Они у моих друзей.

— Я к ним хочу! — вскричал Тхуан.

— Тсс. Мы скоро с ними увидимся, — повторила я и прижала сына к себе.

Я превращалась в плохую мать и превосходную лгунью, Гуава. Я видела кипучую злобу в глазах твоей матери, и мирилась с ней. Да, я заслуживала осуждения за то, как поступаю со своими детьми. Но я должна была их спасти.

Мы остановились на ночлег. Нгок тихо ела арахис, сидя поодаль от нас. Я больше не могла молить о прощении. Я знала, что это бесполезно.

В следующей деревне я украла немного маниока, но без костра нам пришлось есть его сырым, и после такого ужина нам стало плохо.

С тех пор мы стали перебиваться водой и дикими плодами, которые иногда встречались по пути. Еще мы ели молодые побеги риса